b000002178

присевшая у края дороги, подняв озябшую лапу, под- выла им обоим. — Должно, впервой?—спросили присяжные. — Впервой. Не бывал еще в переделах-то. Что заяц косой —сам на ружье лезет... Должно, холодно им с бабой стало, погреться захотели... Так что ж, чередные! Судите, что ли, нас с ним... Ха-ха-ха! Судейщики!—предлагал лесник, раскуривая трубку. — А мы, дядя Федос, пожалуй бы, и рассудили,— сказал Недоуздок. — Вишь ты! Ну-ко как?.. Суди, суди!.. — Да оправить бы мужика надо... Вон она, зима-то, какая... В кулак-то не надышишься... А ты ему ребра- то, должно, знатно пощупал. — Ничего. На медведя ходил. — Приметно... Так уж, кажись бы, и довольно. — Ха-ха! Вишь ты... И в самом деле судейщики!.. А ты думаешь, вам за это спасибо скажут... а? Поблаж- никам-то? — За спасибом-то не угоняешься... А ты вот что подумай,—заговорил Фомушка,—добро-то тебе здесь, по лесной жизни, не часто, чай, делать приводится? А нам на старости наших лет с тобой, в гроб-то смот- рючи, добро-то бы не след упускать... И так от него, от лесу-то, душа черствеет, так не дело бы тебе еще на себя зверское-то обличие напущать... — Поблажники и есть... Свой брат! — Ну, скажи-ка ты нам, судьям, как мы его осу- дим, обличие-то твое вспоминаючи, строгий воин?.. Нну?—наступал на него Фомушка. — Мы в это не входим. — Ежели ты не входишь, так ты хошь образ-то зверский сокрой. Да сходи ты в божью церковь,— все грознее говорил Фомушка,—да возьми ты к себе в хижину-то ребячью душу, каких много по нашим местам сиротливыми бродит. Она, душа-то ребячья, сведет с тебя узоры-то зверские, что мягкий воск рас- тает сердце твое от нее... Верь, по себе знаю! Был и я лесником. Обнял это меня лес, охватил, не вынесла душа, руки хотел на себя наложить... И случись тут старуха странняя; говорит, возьми, Фома, младенца на воскормленье,—лес над тобою силу потеряет, тоска