b000002178

— Чего пугаешь? И так жутко. — Слышь: голосит! — Это леший. — Какой тут леший? И вся баба заливается. Присяжные сбились в кучу. — А и то, братцы... Уйдем от греха,—продолжал Бычков,—Далеко где-то. Место совсем пустое! Ветер явственно донес плач. — Где далеко? Совсем близко. Нам бы грех, брат- цы, на такое дело идучи, от горя бежать,—заметил Фомушка. — Где ты его, это горе-то, здесь по лесу отыщешь? Вишь вон, то здесь оно огласит себя, то с другого боку... Как ты его по такому месту настигнешь? — сомневался Лука. Но вдруг вопль раздался сзади них; все обернулись. Из лесу выходил высокий, в нагольном тулупе, опоя- санном широким ремнем, в больших валеных сапогах, в мохнатой шапке лесник, у которого видны были толь- ко большие замерзлые усы да сросшиеся длинноволо- сые, выступавшие из-под шапки брови. Он держал в одной руке дубину, другою вел под уздцы лоша- денку, запряженную в дровни. За дровнями шла баба, неся в руках топор, и навзрыд причитывала. В дровнях лежал связанный кушаком мужик. — Что за люди? Чего нужно в экую пору в лесу? — окликнул присяжных полесовщик таким окриком, что и сам лес будто дрогнул вместе с присяжными. — Мы, почтенный, своею дорогой. А куда путь?—спросил он, останавливаясь про- тив них и вытирая замерзлые усы.—Экая погодка!.. — В округу... в черед. — О! Леснник прислонил к лошади дубину, скинул рука- вицы и стал набивать трубку, вытащив из-за пазухи кисет. Вишь ты, тетка, какое твоему-то счастье!—обра- тился он к бабе,—Не успел украсть, а уж на судей папал. Другие по годам экое счастье в остпогах ждѵт... Моли бога. — Зверь ты, Федос, зверь стал!—завыла баба. В дровнях застонал мужик; собачонка лесника,