b000002178

Кабан хотя и сделался как-то задумчивее, грустнее, но, кажется, начинал понемногу приходить в себя и успокаиваться, только к Степаше все еще не ходил, не любил смотреть в сторону ее избы, куда, бывало, постоянно были обращены его взоры. Сердился ли он на нее или малейшим напоминанием боялся вызвать в своей душе пережитые впечатления... Однажды, глухим осенним вечером, сидел я у него в избе и пил с ним чай. На улице гудел ветер и хлестал дождевыми струями в окна. На дворе зги не было видно: темно, хоть глаз выколи. Кое-где мелькали тускло огоньки в избах. Жутко в это время в дерев- нях. Чувствуешь какую-то беспомощность перед этим морем мрака, из-за которого ниоткуда не блеснет вам светлого просвета; чувствуешь, как эта тьма охватывает вас, душит, наполняет голову странными, причудли­ выми образами, томит вашу душу неопределенными, тяжелыми предчувствиями. В этом мраке исчезает для вас мир божий, вы видите себя отрезанным, отчуж­ денным от всех... В деревнях в это время редко кто выйдет на улицу; на задворки редкий мужик рискнет сходить. Деревня живет в эту пору, может быть, более, чем когда-нибудь, на веру, на божию волю, стихийно, бессильная против каких-либо случайностей. За окнами, откуда-то издали, глухо послышался чей-то голос; вот он все ближе и ближе. Слышатся какие-то выкрики. Мы вслушиваемся внимательно, но ничего разобрать нельзя. Вот слышно хлястанье сапог по лужам и грязи, и смолкло; кто-то остано­ вился. Гляжу, Кабан нахмурился и сурово смотрел в стол, не поднимая глаз. Вдруг кто-то завыл дико, безобразно, рыдая и пла­ ча, сначала тихо, затем все сильнее и сильнее. — Иуда!.. Иу-уда!.. Иу-уда! —раздирающе тянул голос, который мне показался похожим на голое Беля- ка.—Иу-уда!.. Отдай мою душу-у!.. Отд-а-ай!.. Иу- уда!.. Иу-уда! Кричавший как будто на несколько минут ослабе- вал, затихал, но затем начиналось опять это убийст- венно-гнетущее повторение одних и тех же раздираю­ щих звуков.