b000002178

лашка (мотнула она головой в сторону мужичка), и смирен, и богобоязлив, непьющий, старательный, кажись (третье лето знаемся), а вот не дает господь спорины ему в работе... Кто же ведает отчего!.. Ровно у него из рук-то валится!.. А сорок рублев ему подай, где хошь возьми, а подай!.. А будь свой-то мужик, он еще тебе принесет и в работу-то сердцем войдет и лас­ кой приголубит... Свой-то мужик не купленный, свой- то мужик ноне дешевле, только примилуй да прилас­ кай его... А ласка-то не куплена, на хлеб не выменяна! Ласка-то бабья дешева... — Вишь ты, старуха, как поговариваешь!.. Ну, одно жалко —рано тебя бог состарил, а то бы еще ты на своем веку почудила, надо думать,—захохотал Ка­ бан. — Надо по жизни говорить, Листарха Петрович, по жизни смотреть... Жизнь-то по-своему не перекро­ ишь!.. — Так, так... Слышишь, Степаха, что старуха-то говорит? —подмигнул Кабан Степаше, теперь стояв­ шей в проходе между перегородкой и печкой, сложив под фартуком руки, и серьезно-вдумчиво слушавшей разговор. На вопрос Кабана она не отвечала. — А? Степаха! —переспросил Кабан,—Так как быть-то? Слышь, что старуха-то говорит? — Неуж не слышу?.. Коли говорит, должно, так надо... Ни с чего говорить не будешь,—ответила нако- нец Степаха и опять замолкла, но замолкла так, как будто дожидалась, когда же мы уйдем. «Ну, что еще будете говорить?»—спрашивали ее сердито-задумчивые глаза. — А ты вот что, старуха,—заговорил Кабан,— Вместо чтобы на старости лет такие речи говорить да девку смущать, ты бы вот чулок-то развязала да деньжонок племяннице-то дала избу-то поправить... Как вы зимой-то жить будете? а? Чего ты капитал-то бережешь? Али с собой в могилу возьмешь?.. Ведь не возьмешь!.. Рано ли, поздно, все ей пойдет... Ах ты, скряга, скряга старая!.. Беспутные речи говоришь, а дела хорошего не делаешь... Что, испугалась? Ха-ха- ха! —засмеялся Кабан своей шутке.