b000002178

— Гм... оборы!—говорил помещик, попыхивая из трубки. Мужики снимали лапти и сапоги. — Гм... лапти!—продолжал он. Мужики развертывали тряпки. — Гм... онучи. Мужикам становилось неловко. Но помещик вдруг повернулся и снова скрылся за сенцы. — А он, нужно так полагать, прожженный! Он в лаптях-то наших теперь, может, хлеб себе усматри- вает. — Чего дивить! И в лаптях, братцы, они, эти хо- доки-то, корм себе провидят. Присяжные, распоясавшись, сидели, забившись в угол, и, поворотившись к стене, закусывали. Вошел старик, отворявший им калитку, седой, в больших валеных белых сапогах и рваном полушубке; кряхтя и сгорбившись, уселся он около двери, на краешек скамьи, держась за нее старческими трясу- щимися руками. — Чьи, старичок, будете с хозяином-то?—спро- сили присяжные. — Проходимцы,—сердито отвечал старик. — Звание хорошее,—заметил Недоуздок.—Прыток он очень! — Кто ноне не прыток! Нас, дураков, много. На- сулят всего и званиев разных пожалуют, только гор- бы подставляй... Горбы-то у нас здоровые. Прыгай да прыгай, осаживайся, как тебе будет лучше... Мы гото- вы завсегда —повезем... — А как он у вас прозывается? Парамошкой прозывают... По шерсти и кличка. — Ничего, ласково прозван. — Он не обидчив. Вот купца-соседа (благоприя- тель нашему-то) и хуже прозвали, да ничего. Даже доволен. — За что ж это их? — А за хорошие дела. Мало им стало у мужиков хлеб на корню скупать, так они кабачков настроили, а около больших волостей да фабрик притончики ве- селые завели... Восемьдесят лет прожил, а в таких притонах в нашей стороне никто не нуждался.