b000002178

хошь в петлю лезть! Ей-богу! Еще летом побалуешься, туда-сюда, как-нибудь: поборонуешь с бабами, поко­ сишь с мужиками сообща... Все как будто настоящий крестьянин... Забудешься другой раз, будто и взаправ­ ду работаешь.,. А зимой... что! Места не найдешь,.. Думал по осени телегу строить... давай тесать да пи­ лить.,. А мужики смеютея: «Ты бы,—говорят,—Ка­ бан, лучше вот из колодца в колодец воду-переливая... Скорей взопреешь!» И точно —взял бросил... Кому польза? —заключил он.—Так я думаю: сопьюсь я. Еще пока господь не допущает, а думается: враг одо- леет... Вот оно што значит мужику шальные-то день­ ги: грех! один грех!.. Грабить оно при деньгах-то хоро­ шо, точно... И действительно, я стал замечать, что Кабан попи- вает. Не то чтоб он пил запоем или «кутил» —нет, а так вот —ходит-ходит, словно обваренный, да рюмку- другую и выпьет. К вечеру придет ко мне, а у него уж сквозь седую бороду на щеках румянец играет, с усов улыбка не слетает, а серые глаза не то смеются, не то плачут. И вот в эти-то минуты он бывал особенно похож на покойного Самару. Так же, как тот, обло­ котится он, прямо насупротив вас, на стол, склонит го­ лову на ладонь и, не спуская с вас глаз, затянет заунывную-заунывную песню. У вас сердце щемит, а у него из-под усов блаженная улыбка не схо- дит. А однажды он, совершенно неожиданно, поразил меня. Ходили мы с ним как-то по полям. Просил я его показать мне порядок общинного хозяйства —разные «гоны», «жеребья», «паи», «барышни» и т. и. Ему, видимо, очень нравилось, что я интересуюсь этим во- просом, и он с особенный удовольствием, даже с увлечением, отвечал мне такими подробностями отно­ сительно каждого жеребья, что вся деревенская жизнь встала передо мной как на ладони. — Вот, вот жеребьёк-то... Это Миронов... Вишь ты, овес-то какой высыпал... гущина! (Мы ходили по яро­ вому полю.) Конечно, что говорить! Сильная семья. Скотины одной крупной семь голов... А это вот, вишь, Степашкин жеребьёк. — Плох.