b000002178

— Да что с тобой случилось, дед? Дед наскоро распахнул свой, подпоясанный моча- лом, дырявый армячишко и, цепляясь костлявыми, дрожащими пальцами за ветхую и грязную синюю рубаху, стал усиленно рвать ее на груди. — Вот, милячок,— говорил он, задыхаясь, напря- женным шепотом,—глянько-глянь —рубаху-то!.. Пол­ года ношу... Обменки нету... Вошь заела!.. Другой раз выйду за село, к вечеру, чтобы не стыдно, разденусь да выполощу в пруду и рубаху, а порты... Сношенки снизвели меня!.. Говорят, «снизведем его, старого, вошыо!» — А где же Степаша? — Степашка?.. У-у, беглая! Крови своей, родной крови бежала!.. Ты мне об ней не говори... Сношенки- то... Ты слушай, дружок,—все таинственным шепотом передавал мне Чахра-барин, стараясь снова застегнуть на голой груди рваный зипунишко,—сношенки-то го­ ворят, как сыны-то уехали, говорят: «Мы его снизве­ дем, старого кота...» «Кабы ты, —говорят,—старый кот, сдох, так мужья-то с нами жили бы, не шлялись бы по сторонам!..» «Мы,—говорят,—тебя снизведем...» И туда меня, и сюда меня... «Какое,—говорят,—от тебя промышленье? Какое,—говорят,—от тебя хозяй­ ству приращение?» А я, милячок, от утренней до ве­ черней зари в поле... Едешь это с сохой домой да по дороге-то пять раз наземь приляжешь... Ноги-то тря­ сутся. Многого с меня не возьмешь... А мне, в благо­ дарность, сухарь с водой!.. Ты слушай-ка: одонья стали складывать, залез я наверх: потому я первый был мастер одонья класть, у меня одонье-то что точе­ ная корона выходило! Залез этто я , а сношенки-то снопы мне кидают. Повернусь этто я задом, а мне нет-нет да снопом-то в спину... «Не дури! —крикну.— Поглядней действуй!» Обернусь опять, а мне снопом-то в загривок... Ну, я и ткнусь рылом-то... «Не дури! — кричу. —Ах ты, сорока!.. Ну, ты меня жизни решишь!.. Много ль мне надоть?»... Кричу эдак, а другая-то сно- шенка мне снопом-то в рыло... Да таково метко, индо из глаз искры посыпались, а из носу руда потекла... Тут я огорчился... Сполз этто с одонья... «Ах вы,— говорю,—лихое семя! Да вам что старик-то достался?»