b000002178

людях и интересах и получал ответы в таком роде: — Ладно вы живете, должно быть, со Степанидой? — Ладно. Ничего. — Хорошая она женщина? — Хорошая. Ничего. — А на деревне у вас хороший все народ? — Хороший. Ничего. — А старшина каков? — Ничего... и старшина ничего. — И писарь? — И писарь... Надо быть, хороший и писарь. — А становой? — Не знаю... Не слыхал нешто. — А брат твой, Платой Абрамыч, каков, по-твоему, человек? — Ничего, хороший... — А как мирские дела у вас идут? — Ничего, ладно... Со всячинкой тоже бывает. — Ну, а вообще-то как вам живется? — Ничего, справляемся. — Не тяжельше прежнего? — Иной год справляемся, иной —нет... А вот как ты уедешь,—скучно нам будет,—вдруг перебивает он самого себя. — Отчего же так? Какое от меня веселье? — Так уж все как-то, привычка. Вот теперь вый­ дешь из избы, ан ты и тут... Мужики тоже толкутся, ребятишки. Все одно, как голуби к жилому месту, так и мы к хорошему человеку. Посидишь с тобой, и при- ятно. Странное впечатление всегда производят на меня подобного типа крестьяне. Это —тип уже вымираю- щий, как тяжелая, неповоротливая, созерцающая кен­ гуру австралийских лесов, погибающая в борьбе за существование с ловкими, пронырливыми хищниками новейших формаций. Он уже редок в подгородных де- ревнях, хотя в глуши встречается еще во всей непри­ косновенности. Чем больше вы с ним знакомитесь, тем более нежные чувства начинаете питать к нему, но вместе с тем в вашу душу забирается какая-то до­ садливая грусть. Неужели же суровый закон борьбы за существование всевластно царит и в человечестве?