b000002178

кой-то старый, рваный шугайчик. Покряхтывая и бес­ печно улыбаясь, он неторопливо набивал и закуривал трубку. Он был вообще молчалив. На вопросы отвечал односложно; из него, что называется, надо было кле­ щами вытягивать ответ. Вероятно, скудость интересов и постоянная работа в одиночку в поле окружали его ум и душу какой-то поэтическою неподвижностью. Впрочем, эта неподвижность была только кажущаяся; на самом же деле в его душе, хотя очень медленно, словно родник, пробивающийся тонкою струйкой под мягким, густым ковром травы, но все же текла таинст­ венная струя своеобразной жизни. Вообще неразговор­ чивый, не умевший отвечать на вопросы, он иногда вдруг заговаривал и поражал неожиданными замеча- ниями. — Вишь, как у нас по ночам дымком попахивает! Это полевой дымок! У вас, в городах, таким дымом не пахнет,—внезапно замечал он, когда неожиданно с подветренной стороны доносился до нас запах дыма от костра, разложенного собравшимися на выгоне ребя­ тишками «в ночное». — Да. Это деревенский дым. — Люблю!.. Потому, выходит, хотя и ночь, а все же живут... Кто ни то не спит. И не жутко. Пролетит летучая мышь, и я тороплюсь захлопнуть окно в свою комнату. — Ты зачем от нее запираешься? —спрашивает меня Антон. — Влетит, неприятно. — Неприятности от нее никакой нет,—замечает он,—Ведь это та же мышка, что по полу бегает в из- бе... Только что крылья дал ей бог... Ты знаешь ли, как она нарождается? — Нет, не знаю. — Она от божьей благодати. В церкви священник, за причастием, ежели уронит на пол крошечку от про­ свирки и эту крошечку мышка съест, с того времени у нее крылья проявятся. И положено ей уж до земли не касаться, а летать в нощи... Она только на белое и чистое садится. Расстели здесь холст, она сейчас и сядет. Пытался я его расспрашивать о близких к нему