b000002178

ражение насмешливое, злое, когда он смотрел, как же­ на его с ругательствами каталась, как помешанная, по полу, в отчаянии, что ее лишили счастия выпивать десять самоваров; как ребятишки ходили вокруг него злыми волчатами и, подзадориваемые окружающими, набрасывались на отца с кулачонками, с сверкающими глазами. Как много было в них благородного негодова- ния против сумасшедшего, лишавшего их возможности есть писаные пряники! Но вот, наконец, чудак не вы- терпел и в один прекрасный день, отколотив жену, выпоров ребятишек, взял палку, подвязал за спину мешок, надел лапти и ушел... Морозов прошелся несколько раз молча и вдруг озабоченно стал рыться в боковом кармане. — Впрочем, я пришел к вам вовсе не затем, чтобы рассказывать про чудаков... — А это интересно. Что же сталося с этим чудаком и какое имеет он отношение к вам? — Что с ним сталось, об этом не нужно много го­ ворить: он скоро нанялся в другой губернии на фабри­ ку, выписал к себе семью —и потекла обычная тяже­ лая рабочая жизнь... Так он странствовал с места на место... до смерти. А что касается его отношения ко мне, к «моей истории»... я вам на это одно могу ска­ зать: он был очень близкий мне человек, очень близ- кий... А пришел я к вам вот зачем... Морозов сел к столу и, вынув из кармана пакет, положил его перед собой. — Вот зачем,—повторил он, повертывая пакет в руках.—Видите ли, у меня здесь мои записки... Так, иногда находили на меня глупые полосы откровенно­ сти... Впрочем, и по другим побуждениям. Собственно, я очень мало предаюсь личным излияниям, но я люблю иногда записывать все выдававшееся в моих глазах. Мне приходилось сталкиваться с разнообразными лич­ ностями, в разнообразных положениях, с различными «направлениями»... Так вот это я и записывая... Сам я с своими записками, по крайней мере теперь, ничего не могу сделать... Возьмите-ка вы их. Думал оставить жене, да она ничего из них, кроме «вечного памятника любви», не сделает. Так вот вы и возьмите. Как только придет весть...