b000002178

— Да вы уж не умирать ли собираетесь? —в не­ вольном изумлении вскричал я. — Нет, я не собираюсь. Но почему-то мне думает­ ся (Морозов лихорадочно стал повертывать в руках пакет все быстрее и быстрее), что вряд ли я вернусь... У меня есть предрассудок: если навстречу попадался покойник, я всегда ожидал, что в моей жизни произой- дет какая-нибудь радикальная перемена. И ведь всегда так случалось! Вчера я еще собрался было к вам, и о записках у меня не было и мысли, но недалеко от нас встретил покойника. Тут был и Башкиров. Я тотчас же вернулся домой и принялся приводить эти записки в порядок. А сегодня, как видите, принес их к вам. Вы, может быть, из них что-нибудь и сделаете... — Но все же я не понимаю, к чему завещание-то? Ну, не сделаете здесь, сделаете в другом месте. — А есть у меня, видите ли, другой предрассудок (у русского человека, как романтика по преимуществу, очень много предрассудков: ни наука, ни скептицизм, ни жизнь, часто очень неласковая, не могут еще вы­ бить их из него)... Мне всегда казалось, что мы, рус- ские, очень умеем умирать за других, даже за такое дело, в которое только смутно верим... Но как скоро это самое дело будет наше, будет притом вполне для нас ясно и определенно, ни за что не решимся пойти за него. У нас тотчас же начинается гамлетовщина, анализ, расчет. Так вот я и думаю, что и со мной будет в конце концов то же: за свое дело, реальное, я жизнью не пожертвовал, а за романтическую идею, пожалуй, умру.. . — Полноте, что вы! — Конечно, это —предположение... мое личное предположение, но все же... Петр Петрович замолчал и задумался. Меня пора­ зила его речь; он говорил теперь не так, как прежде, в его словах уже и следа не было добродушной ядови- тости и раздражения: напротив, в ней звучали тоскли- вые, тихие, грустные ноты, какие издает постепенно ослабевающая струна. — Вот что еще: не говорите пока ничего жене. Я лучше сам постепенно приготовлю... Он опять помолчал.