b000002178

«правды жизни» жила, брат, во мне до того последнего момента, когда подкосились ноги и я уже очутился не в состоянии ходить на поиски этой «правды» и утекать от «неправды»... Мог ли же, брат, я отказаться услышать еще новый ответ на запрос о «правде жиз­ ни»?.. И я утек от тебя, но утек и от Башкирова, утек после того еще раз от тех, кого встретил после него... и, наконец, как видишь, добрался до предназначенного мне свыше пункта —до клиники. Может быть, ты хо­ чешь знать, почему я так скоро утек и от Башкирова?.. Как тебе сказать? Вообще это трудно объяснить... Ведь и все свои перевороты я совершая как-то больше непо­ средственно, чем ясно сознательно, больше под давлени- ем каких-то смутно чувствуемых мною стимулов, вроде, например, того, что у меня грудь начинает щемить, сердце ныть или вроде внезапно охватывающей меня боязни... (Скажешь ты, пожалуй, что это плохие резоны; я и сам знаю, но я привык верить им —и редко ошибал­ ся... Непосредственно чутье имеет свои права.) Нечто вроде этой внезапной боязни охватило меня на другой же день моего пребывания у Башкирова. Но только я ис­ пугался не его, как ты. Он совсем не так страшен, как по­ казался тебе. Он человек добрый, славный. Иногда он проделывает кое-какие «выверты», ну, да русский хоро- ший человек без этого еще не может обойтись, нужно полагать... Это, полагаю, оттого, что хороший русский человек слишком способен чувствовать сам то, что он хо­ роший человек,—как ребенок, сделав похвальное дело, ходит гоголем, с блестящими глазами, с пылающими щеками... Это подчеркивание хороших черт в себе Удел молодости, в первый раз почувствовавшей в себе самобытные силы... Со временем это пройдет, как про- ходит это подчеркивание, когда юноша сделается му­ жей. Принял меня Башкиров радушно и предложил даже полечиться у него «по-деревенски»... И я рассчи­ тывал надолго остаться у него. Когда я вошел в его чисто прибранную избу, просторную и вместе уютную, на меня повеяло чем-то родным, близким... Детством моим пах­ нуло на меня... Припомнилась родная изба... В переднем углу висел образ Спаса, хорошего, так называемого «строгого» письма; перед образом лампадка (мать у Башкирова —богомольная старушка). Под образом