b000002178

я... с того, брат, момента, я всю и обстановку свою раз- нес... И господи, как же я «разрушая» все эти «ак­ сессуары жизни», все эти зеркальцы, вазочки, собачки на пресс-папье, гарнй, лампочки, абажурчики... книж­ ки в «изящных» переплетах... Великолепная, братец, была картина!.. Достойная кисти самого Каульбаха!.. Прелестный, братец, вышел бы у него пейзажец в «Сумасшедшей доме», если бы вставить этот русский эпизодец!.. Бррр!.. Павел скорчил злую гримасу и повернулся лицом к стене. — И вот, брат, еще за что я люблю ее, эту «дщерь случайной семьи»: в ней, брат, этого хамства уж нет... Вот за что... Она, брат, тоже сумеет утечь, отрешить­ ся... А в этом —свет! свет!.. Все это говорил Павел, медленно выговаривая сло­ ва, как будто в забытьи и, по-видимому, нисколько не интересуясь, слушает его кто-нибудь или нет. Морозов сидел около дивана на стуле, смотрел серьезно-задум­ чиво на Павла и трепал свою бороду. — А кроме этой... этой «дщери»... у меня в груди еще есть сюжетец, по выражению первых любовников с Замоскворечья,—прибавил Павел после небольшого молчания.—Знаешь что? Чахотка, брат, злейшая! Один знакомый докторишка мне дружески советовал повременить «перреворотом», то есть, попросту ска­ зать—погодить пить... Гм!.. Повременить! Ну, я ему «дурака» загнул. Павел беспокойно завозился и смолк. Из кармана его панталон выпало портмоне, и деньги рассылались по полу вместе с десятком смятых папирос. Морозов медленно и молча подобрал с полу монеты и тумбоч­ кой положил их на верстак. Мы долго сидели молча, вслушиваясь в сиплое дыхание Павла. Я всматривался в эту худую съежившуюся фигурку, и, не знаю поче­ му, несмотря на его длинные ноги, на его бороду, на его лысину и сорок лет, мне виделось —и в этих тон- ких, белых, почти прозрачных руках, хотя и маленьких, но носивших явные следы плебейского происхождения, и в этой безмятежной позе, с поджатыми «калачиком» ногами, и в выражении тихого успокоения на лице, чуялось что-то младенческое, хрупкое, нежное и вместе