b000002178

беспомощное, такое, что хотелось бы облелеять, охра­ нить от невзгод жизни... Но уже, очевидно, было позд­ но: тяжелая рука жизни давно уже отметила свою жертву. Павел Миртов был художник. — Это обреченные! —как будто отвечая моей мыс­ ли, шепотом проговорил Морозов и, тихо ступая на носках, знаком пригласил меня выйти вместе с ним. Когда мы повернулись к двери, в ней показалось ра­ достно улыбавшееся лицо Лизаветы Николаевны. Смотря на спавшего Павла, она, кажется, готовилась что-то крикнуть от восторга, но муж приложил к губам палец и тихо сказал ей: — Тс! Оставь его пока!.. Он так измаялся, что, мне кажется, стоит только на него дунуть, чтобы он рассы­ пался прахом... Ему, как ребенку, нужно люльку... Может быть, и оживет тогда!.. Морозов зашагал к выходу в сад. — Я все, все сделаю... Я спасу его,—шепнула мне Лизавета Николаевна. —Видите, судьба идет сама мне на помощь... Вот уже есть один —и самый желанный!.. Лизавета Николаевна радовалась, как ребенок. II Не один десяток раз прошли мы с Морозовым по длинной аллее, а интересовавший нас вопрос все еще не был исчерпай. Мы толковали о Павле, о «новых лю- дях » былого времени, о судьбе наших молодых писате-- лей. Морозов и в этой судьбе видел «фатальную мис- сию цыганства», исторически завещанную нашему пе­ реходному времени. Для доказательства он постоянно ссылался на биографию Павла и приводил разнообраз­ ные характерные эпизоды из его жизни. Судьба Павла была такова же, как судьба всех русских писателей- разночинцев недавнего периода. Какой глубокій смысл скрыт в ряде этих страдальческих биографий, этих психических мартирологов, из которых каждый так внушительно и назидательно повторяет и подтверждает Другой, что болью сжимается сердце и глубокою скорбью наполняется душа! Кто не различал в каждой