b000002178

ный, кормилец, один после отца надел справлял... — Ну, и оправили его, судьи-то? — Об чем же я-то сказываю? Совсем уважили. Да вот как, братец: сестра-то это моя, старушка, ходочка какого-то упросила в округе, чтоб он ей всех судей-то на записку выписал, поименно. Вот как. Да с этою бу- магой-то летось в Соловки сходила, перед угодни- ками по свечке за здравие судей затеплила старушка божья! — Зачтется это твоей старушке от господа. — А я об чем же?.. Она вот теперь говорит сыну- то: «Я, бат, вам уж больше, по старости моей, не ра- ботница, отпусти ты меня, бат, на гору Афон,—еще помолюсь за новых судей-то...» Так вот я и сказываю: за благодушного-то судью молитва в народе не пропа- дет... — Нет, нет. — Так ты за хозяина-то будь спокойна. — Я спокойна... — Ну, и ладно. А присяжных всегда уважь. — Мы уважаем. Этого у нас греха нет. — Ты бы им вот кваску нацедила, и я бы, может, хлебнул кстати. — Федосья! Нацеди-кось. — Благодарствуем, хозяйка,—сказали присяжные, вылезая из-за стола. — Не на чем, родные. Може, наш кусок не про- падет. Ложитесь-ко. Чать, завтра рано тронетесь? — Порану. К вечеру нам быть бы нужно. — Слышь, к нам сюда будет суд-то ездить... Хоро- шо было бы для нас, неизъянно. — Для нас все одно... — Все ж ходьбы-то поменьше. — Это правда... Сапогам облегченье. Утром поднялись присяжные рано, отдыхали они немного; еще свет не занимался, как они начали справляться. Возчики еще спали. Хозяйка поднялась за перегородкой, зевнула, вышла, почесывая обеими руками под повойником, и зажгла свечу. Ну, дай бог счастливо,—заговорила она, позе- вывая и крестя рот.—Увидите моего-то хозяина, из- вестите, что, мол, мы благополучны.