b000002178

дию, и забросил словечко, чтоб меня то есть освобо- дил... — Что же у тебя там? — Много, братец мой, много всего. Как все-то это сообразить, так, думается, и петли тебе мало... Вот каково! А ведь по душе-то, по совести тебе признать­ ся,—только на одноv и стоять тщился, чтобы как не согрешить, чтобы для всех было в любовь да в мир! Так, думается, что уж ежели на тебя эта полоса по­ шла, только одно тебе спасение —отойти... Значит, грех за тобой идет уж; значит, отойди,—чтобы твоя по­ лоса другим не вредила... Вот что! — По какому же делу к тебе исправник приехал? — По порубке в колосьинской даче, а вторым де- лом —по «келейницам»... Старушьи проступки разби­ рать. А-ах, царь небесный! А вот перед истинной со- вестью говорю я: я и не заикался... Обидела меня ста­ руха Павлия... знаешь, может, две у нас старухи жи- вут? Павлия да Аксентья... Обидела она меня в серд- цах, при всем мире... Ну, понимаю, что в сердцах. По- садил я ее в темную, для-ради чтобы соблазну не было, а опосля и выпустил... А вот со стороны, значится, доношение сделали,—якобы у нас в волости беспоряд- ки проявились... Все это богатеи у нас там вертят... Старух-то им хочется выжить, чтобы землю от них отобрать, а их на бабье положенье ссадить. Теперь мир опять на меня пальцами указывает... До тебя, го­ ворит, этого не было, а как ты проявился —и пошло все колесом... — А порубка? — Порубили —это точно... Да ведь и то сказать,— вдруг прибавил он, понизив голоc,—где взять-то?! — Так, значит, ты решил отойти, «отрешиться»,— спросил как-то особенно загадочно и задумчиво Моро­ зов. — Решил, Петр Петрович, отрешиться, решил... Выходит, недостоин. Зачем грех с собой в мир вносить! У мира своей тяготы много... — Но мне кажется, вы умели и «не отрешаться» и в то же время «не грешить»? —спросил я старика. Он молча поcмотрел на меня, но опять не в лицо, а как-то поверх моей головы.