b000002178

клонах». Павла, что-то тихо бормоча, копалась за печ­ кой. Старухи встретили меня ласково, даже у Павлы го­ лос стал чуть-чуть нежнее. Секлетея была много жен- ственнее Павлы: она и ростом была ниже, и черты ли­ ца у нее мягче, и голос певучее, хотя спина у нее так же была сгорблена, как и у Павлы. Начались, конечно, расспросы. Расспрашивала меня больше Секлетея, усевшись передо мной со свечкой в руках и смотря мне в лицо своими несколько ослепшими, мутными глазами. Павла собиралась меня угощать. — Ну, ну,—приговаривала Секлетея к каждому моему рассказу о моем житье, о судьбе моих родных и часто крестилась. Скоро Павла поставила на стол ватрушку и стакан молока. — Покушай-ка, Миколаич, покушай нашего уго- щеньица, не побрезгуй, —пригласила она и села по другую сторону стола. Я стал в свою очередь расспрашивать их, и они передали мне все, что рассказал я раньше. Говорила больше Павла, как-то тягуче и нараспев, перемеши- вая свою речь церковнославянскими оборотами. Рас- сказывала она долго. Секлетея только изредка встав­ ляла слово, а больше вздыхала и не переставала смот- реть на меня. — Как же вы решили? —спросил я. — А такое наше решенье: все сдать на мир и отрешиться... Будет уж, Миколаич, пожили для МИ­ р у — И уйти? — И уйти. — Куда же? — Нигде путь не заказан тому, кто отрешился , — сказала Павла. — И это не тяжело вам, тридцать лет проживши здесь? — Возьми крест свой, сказано... Чем тяжелее, тем и богоугоднее. В том-то, милушка, и сила, что умеи от куска, от жилища, от живота отрешиться, и будет вера твоя велика. А без этого —все тлен и слабость... По- смотри теперь на наш мир: где в нем сила, где кре-