b000002178

— Могу я его видеть? — Да, конечно. Отчего же! —заминаясь, говорила, все еще не успевши прийти в себя, Лизавета Николаев­ на, вытирая перепачканные красным соком руки. Катя сдернула с головы платок, слегка поправила волосы и вышла в залу. — Здравствуйте! Я вас и не заметала,—сказала Лизавета Николаевна, протянув мне руку,—Садитесь... или, может быть, и вы хотите туда, к мужу? —спроси­ ла она, стараясь не смотреть мне в лицо. Я сказал, что останусь с ней, и сел возле перил. Сначала мы молчали, затем перекинулись несколькими пустыми фразами о погоде, о кое-каких общих знако- мых —и снова замолчали. Лизавете Николаевне, ка­ залось, чувствовалось несколько не по себе. Движения ее были нервны, порывисты. Наконец она крикнула девушку, заставила ее отбирать ягоды и спросила: «Барин у себя, в кабинете?» Белобрысая, лет двена- дцати девушка, с растрепанной короткой косичкой на затылке, отвечала, что он в саду и что барышня про­ шла через другое крыльцо туда же. — Пойдемте и мы в аллею, —пригласила меня Ли­ завета Николаевна. —Здесь душно. Мы тихо спустились с террасы и так же тихо по­ шли к аллее. Я заметил, чем ближе мы подходили к ней, тем медленнее ступала Лизавета Николаевна; казалось, она нарочно задерживала шаги. — Не правда ли, как у нас хорошо здесь? —ска­ зала она, когда мы вошли под густую сень древних лип, как будто дремавших в приятной истоме, опустив неподвижные ветви, на которых не шелохнулся ни один лист. Так неподвижно, пригретые солнцем, дрем- лют на завалинках дряхлые деревенские старцы, и в их жилах медленно движется спокойная, старческая кровь,—Если бы всем можно было жить так же, как мы! - продолжала она, —Сколько свободы для люби- мых дум, для любимой работы, без мысли о давящей нужде, о куске насущного хлеба! Знаете что? Если еще теперь невозможно это дать всем, всем, то я, по край- ней мере, эти мирные, заветные уголки предложила бы нашим работникам мысли, этим беднякам, изнываю- им по душный меблированным комнатам столиц.