b000002178

ленки-то, вишь они, поистерлись. Хорошие-то жене покинул. Жалко стало, истаскаю, думаю — Все мы тоже не очень чтоб в какие заморские меха-то разодеты. Эк ведь господь наслал за грехи наши. Хоть бы пообождать денек-другой. — Нельзя. У судей все по строкам. — И то. Не застаивайся, братцы. Нехорошо в экую божью волю. Присяжные обернули головы платками и опять бойко двинулись вперед. Снега наносило все больше и больше. Хотя времени было еще немного, но становилось заметно темнее. Лес вдали зачернел. По ветру волчий вой донесся. Влево стали показываться едва заметные придорожные елки. — Вон путина-то. Способней теперь будет идти-то. Тракт многоезжий,—заметил кто-то. По большой почтовой дороге идти стало легче; но и она была пустынна: никто не обгонял их. Вот кто-то где-то свистнул. На свисток еще ответили. Присяжные пошли уже не гусем, а кучей. — Это он балуется. Любит он экую пору,—заме- тил один Еремей. — Нет, это не он. Это овражники,—сказал Лука Трофимыч. — Много, слышь, их здесь. — Много, фабрики все кругом. Народ баловень... Народ отябель кругом их селится. Днем-то их не ви- дать, а вот по ночам так знатно закучивают. По сло- боде у них как ночь, так и пойдет гульба. Позапрош- лым годом такого молодца мы судили. Рассказал всего. Много, говорит, нас. Другой раз, говорит, на фабрике- то месяца по два расчета не дают, а то без муки сидим. Ну, и собираемся в слободу. А там есть коноводы такие: сейчас это тебе водки дадут на голодное- то брюхо. И денег предложат, только, говорят, по ночам на дорогу выходи. И идем, говорит, —кто в сигналыцики, кто в досмотрщики, кто в передат- чики... В это время кто-то промчался верхом, обогнал их, круто осадил лошадь, оглянул молча, свистнул и, обер- нувшись назад, скрылся в кустарник.