b000002178

осуществиться: диким, злым, пьяным протестом пошел майор на это «приспособленье». Ходя по кабакам и трактирам, нарочно искал он материала для этого при- способления: ни одна мужицкая просьба, ни одна жа- лоба, ни одно недоразумение между мужиками и по- мещиками и тех и других между посредниками не оставлялись им без внимания. Сначала полетели все- возможные «просьбы», «обжалования», «протесты», которые он строчил по кабакам, и, наконец, когда уви- дел, что эти «протесты» остаются в большинстве слу- чаев мертвой буквой, он не вытерпел и стал принимать на себя личные ходатайства. Скоро имя майора загре- мело по окрестной палестине: он стал «тоской и над- садой» посредников, помещиков и мировых съездов. Все окрестные помещики негодовали на него, и только благодаря его севастопольский заслугам да пятидеся- тилетнему возрасту удалось ему остаться «неприкосно- венным». Майор чувствовал, что он «не один в поле воин», и еще энергичнее направил свою деятельность: скоро он сделался «тоской и надсадой» уже не одних посредников, но целого местного земства. Вся эта дея- тельность, сначала какая-то стихийная, беспутная, вскоре мало-помалу поглотила целиком душу майора; майор перестал пьянствовать, в нем забродило и ожило кое-что из старого, он перечитал даже кое-какие книж- ки, не без дрожащих на ресницах слез. В нем иногда закипала надежда, что еще не все пропало для него... Иногда эти надежды так радужно сняли пред ним, что идея любви и всепрощения осеняла его уставшую ду- шу. Но чаще он чувствовал, что что-то «утекло», утек- ло невозвратно. В эти минуты его сердце разрывалось тоскою о рано умершей жене, о потерянной дочери, и только неустанно-шумная, не дающая очнуться дея- тельность среди наплывавших нужд серого люда по- могла ему перенести эту тоску. Когда деятельность его стала разумнее и отчасти спокойнее, он занялся своим имением, под давлением Кузи, сделавшегося в это время известным всему окрестному люду под име- нем Чуйки; и скоро на месте старой усадьбы «обосно- валась» та оригинальная колония, которую прозвали «полубарским выселком».