b000002178

фойе от листьев, которыми было сплошь застлано все окно. Старушка сидела против нее с чулком в руках и смотрела сквозь большие оловянные очки, держав- шиеся на толстых шнурках, на разложенную пред нею книгу. На мой поклон Катерина Егоровна медленно подня- ла голову и слегка кивнула ею, в то время как по лицу ее пробежала какая-то тень, а старушка, снимая очки и не вставая, несколько раз мотнула мне седою голо- вой. — Майор все у вас воюет, все практикует, по при- вычке, старые военные приемы,—проговорил я, чувствуя, что говорю пошлость, и только думая о том, что надо же что-нибудь сказать. — Да... он иногда любит шутить,—лениво ответи- ла Катя, очевидно, все еще не выходя из-под влияния какой-то идеи, каких-то образов, которые овладели ее мыслью. Я не стал ей мешать больше разделываться с ними, как она хочет, и внимательно стал вглядываться в оригинальную старушку, так поразившую меня своей философией. Я смотрел в ее серые, бесцветные, но еще бойкие и выразительные глаза, на ее вытянувшийся длинный худой нос, на выдавшийся совсем лопаточкой, которою можно было с большим удобством заменить табакерку, насыпав на нее щепоть табаку, дрожащий нервно подбородок, с несколькими длинными седыми волосами, на всю ее длинную, костлявую фигурку,— и вдруг меня охватило какое-то далекое, неопределен- ное воспоминание. Чей-то знакомый, дорогой образ мелькнул раз, другой, третий в моем воображении, и моментально предо мной пронеслось все мое детст- во: знакомый образ был уловлен, весь, целиком, ясно, рельефно и определенно. Да, это была Кузьминишна, это была моя «старая нянька» (так звали ее, в отличие от молодых), пестун моих младенческих лет, моего юного ума, воображения и фантазии... И она еще все жива! — Кузьминишна... няня, это ты? —вскрикнул я, сияя всем существом своим. Старушка вздрогнула, замигала усиленно губами и задергала подбородком, потом наскоро протерла