b000002178

слезившиеся глаза, затем опять замигала, всматри­ ваясь в меня. — Николушка! Так, так... ты! Ну, устарела я... Кончен путь живота моего! —проговорила она строго. — Стали у тебя глаза уж слабы, няня. На тебе чего взыскивать! А вот я и молод, да тебя не узнал. — Нет, нет, не говори, глаза тут ни при чем. Серд­ це провещать перестало. Чутье пропало, сердце-вещун холодеет. Охолодало... Пришел конец пути живота моего! —повторила она еще раз, —Уж это верно: серд­ це охолодеет если,—умер тогда человек, тогда уж он не от жизни... На свете жить без сердца нельзя,—про­ должала она резонировать и потом вдруг переменила тон: —Ну-кося, ну-кося! Ах, я глупая! Не признала! А ведь я его, Катюшенька, до девятого годочка выха­ живала, до тех самых пор, как в емназию увезли его. Да ты к чему это больной-то, родной мой? — Пережил больше, чем нужно, няня, —вот в чем дело. Она внимательно посмотрела мне в лицо, сжала сухие, тонкие губы и покачала в раздумье головой. Ты у меня люби его,—тихо, но строго приказа­ ла она Кате, которая улыбнулась,—у него сердце есть, хорошее сердце... Всем может человек перемениться, а сердцем нельзя... Сердце не вырвешь... Ну, чего там, старик-то твой нейдет? Пора бы и закусить. Вот по­ годите ж, коли так, я уж хоть этим заслужу! Она зашумела в кармане ключами и, подмигнув мне, вышла. Я еще никак не мог освободиться от всплывших в моей памяти картин детства. Я долго смотрел на дверь, в которую вышла старушка, и целиком погру­ зился в море воспоминаний, совершенно забыв о при- сутствии Кати. Да, я как теперь вижу в моей детской эту старушку (она и тогда была уже, двадцать лет назад, такой же старушкой, или, по крайней мере, мне так казалось, что она нисколько не изменилась). Мы одни, сальная свеча горит, потрескивая, глухо постукивают ее спицы,