b000002178

своей тарелке», по замечанию батюшки, которое он сделал мне шепотом, войдя с бутербродом в руках в кабинет, гости стали прощаться, тем более что на обед рассчитывать было нельзя, так как Лизавета Николаев- на, по общему мнению, была «либералка» и старыми обычаями пренебрегала. Остался один седой старик, все так же мирно си- девший в углу за дверью и безучастно внимавший со- вершавшемуся перед ним. Наконец он вздохнул, со- брал тщательно с колен крошки белого хлеба, с кото- рым пил чай, стряхнул полы и поднялся. Вытянув- шись во весь рост, он был очень красив: во всей его фигуре чувствовалось какое-то настойчивое самосозна- ние с примесью смирения, как это бывает у монахов; его умные и зоркие глаза светились такой глубиной, что, казалось, они глядели постоянно куда-то вдаль, поверх всего, что было вблизи. — Благодарствую, матушка Лизавета Николаев- на,—сказал он, —за чай-сахар, вашей милости... — Ты-то чего же торопишься, Филипп Иваныч? — спросили Морозовы. — Я уж в другой раз приеду пособеседовать с то- бой, Петр Петрович... Неколи теперь, недосуг. Я вот барыньку-то, по-старинному, поздравить завернул... — Ну, что же, как у вас в земстве, Филипп Ива- ныч? —спросил Морозов. — Ты сам, Петр Петрович, знаешь, что там... А наше дело одно: как бы греха не наделать. В этом всю и мысль полагаешь. Много было грехов-то, так на старости только одно смотришь, чтоб еще на душу не принять. Вот и все наше дело в самом этом земстве. Я улыбнулся, что старик, казалось, заметил. — Ох, грехи, грехи! Дело, кажись, немудреное, а куды не легко! Ежели бы его-то исполнять по-на- стоящему, так и то бы в самый раз было! —проговорил он, смотря куда-то вдаль, поверх моей головы. —Про- щенья просим! —прибавил он, мотнув головой и про- тягивая Морозову старую, медно-коричневую руку. — А то остался бы пообедать, Филипп Иваныч,— приглашали Морозовы. — Нетутка... Неколи! —ответил он, махнул шля- пой и вышел.