b000002178

— Эдакая благодать у вас в усадьбе!—показал я Петру Петровичу, останавливаясь на повороте дороги, чтобы полюбоваться этой действительно редкой кар- тиной. — Да, хорошо!—прошептал он как-то лениво.— Я рад за жену. Рад, что, устроив это имение, я хоть чем-нибудь мог отблагодарить ее за кочевание со мной. А самому мне хотелось бы вон отсюда. — Опять кочевать? — Опять. Петр Петрович улыбнулся. — Вам это кажется смешным? Да, оно смешно выходит, действительно, —проговорил он задумчиво и шмыгнул правой рукой к боковому карману. «Щупает дипломы»,—промелькнуло у меня в голове. — Удивительное дело,—продолжал он,—не могу равнодушно смотреть ни на лес, ни на реку, в особен- ности на большую... Так и потянет руку к топору, к веслу. Тело у меня зудит. Кажется, с теми дипло- мами, какие у меня имеются, каким бы ученым можно быть, примерно хоть немцу! А у меня повалится из руки, потому что ей способнее и любезнее сжаться в кулак. И ведь не дилетант я, а вот, подите ж, больше дня в кабинете ни в жизнь не просидеть! — Да и незачем совсем закупориваться. — А что же делать? Науку я мог бы считать един- ственным делом, которое не напоминает романтизм. Да что ж вы сделаете, ежели тянет! Мой дед был бурлак,—понимаете, настоящий бурлак, рабочая сила, лошадь, запряженная в лямку, и, как русский мужик, романтик по преимуществу... — А ведь русский романтизм имеет глубокие корни в тысячелетней невеселой народной жизни,—заме- тил я. — Это совершенно верно. Этою жизнью народ дошел до замечательных обобщений. Но все эти обобщения романтичны и неизмеримо далеки от действительной жизни. Они далеко опередили его культуру —и вот почему ему теперь так «неможется». Мой дед любил петь и рассказывать про поволжскую вольницу, про Ермака, про Сибирь... При этом плакал. Да и есть о чем!.. Наш теперешний бурлак —и Ермак! А ведь дети