b000002178

Прокофьич не ночевал. Думали, не ушел ли он с зем- ляками, но оказалось, что и мешка его нет. Пошли справиться у хозяина, не говорил ли он с ним. Но дворник только их же обругал, что они, не сказавшись, шляются по ночам и всякий народ к себе пускают; а после что пропадет —кляузы пойдут. — За ваш пятиалтынный только греха не обе- решься! —оборвал он, хлопнув дверью,—Неволя одна велит вас пущать-то... — Ну, братцы, должно, справедливо это говорят: одна беда не ходит,—заметил Лука Трофимыч. — И с чего бы это он?—раздумывая вслух Еремей Горшок.—Ах, Савва, Савва! — А это вот все с твоих пустых слов, Еремей Гав- рилыч,—ответил ему Лука,—ты все это про бегунов пророчил. — Ну вот!.. Ври больше!.. Ведь это только у нас разговор был... Разве от этого что может? — Раздумать это —дело нелегкое,—сказал угрюмо Недоуздок, сделавшийся вдруг почему-то много серьез- нее и солиднее. До суда пеньковцы сходили попрощаться с Фо- мушкой. А на другой день схоронили Фомушку. На похо- роны собрано было несколько рублей с «судебного персонала» и купцов-присяжных; об этом в особен- ности хлопотал «мундирный молодой человек». Гроб проводили крестьяне-присяжные, к которым примкнул и купеческий сын, постоянно остривший над «судей- ским положением», и земляки с завода. Фомушку на- скоро и попросту «уложили на вечный покой» под мягкие, пуховые сугробы городского кладбища, покрес- тились и кстати, тихомолком, вспомнили о Савве Про- кофьиче. Скоро разошлись провожавшие гроб, а часа через два пошла погода, и от свежей могилы не осталось следа.