b000002178

посмотрела в лицо сначала Недоуздка, потом Саввы Прокофьича и, сжав губы, прошла мимо. Савве было не по себе. — Петра, уйдем,—сказал он. Трактир политичною гласною был полон. Ви- севшие с потолков лампы смутно светили в удушли- вом, наполненном промозглыми парами и табачным дымом воздухе. Безалаберный гул голосов покрывал собою грохот машины, со всем старанием разыгры- вавшей веселый мотив. Градский представитель, с блаженною улыбкой и размалеванными яркою краской щеками, стоял перед нею и, растопырив, подобно крыльям, руки, что-то выделывал и ими, и ногами в такт веселому мотиву. — Наддавай, наддавай!.. Звуку больше! Маменька, вынеси! Голубушка, коленцо!—с каким-то замиранием объяснялся он с машиною. —Не пискни, голубушка! Раз! Начинает!.. Тише вы!.. Слушай! Представитель замер. Пьяные гости, бессмысленно улыбаясь и выпучив осовелые глаза, широко раскрыли рты, как бы собираясь со всем усердием проглотить не только «колено», но и всю машину. Половые, ухмы- ляясь, замерли на своих местах, задержав на минуту неугомонную беготню. Недоуздок, проходивший в это время с Саввой Про- кофьичем мимо трактира, приостановился и не утер- пел, чтобы не удовлетворить своего любопытства. — Зайдем,— сказал он Савве. — Нету... Ну их!.. — Не надолго... Только заглянем... Что они там... Они вошли и присели у дверей. Савва Прокофьич долго не мог понять, что такое происходило перед ним. Впечатление строго торжественных сцен суда пе- ред многочисленным сборищем городской публики, какое он когда-либо видывал, сцены разъезда после суда, грохот машины, пылающие лица трактирных гостей —все переметалось у него в голове. И только когда машина смолкла, он мог рассмотреть разглажи- вавшею самодовольно бороду Гарькина, сидевшего