b000002178

Публика продолжала спускаться с лестницы. Чем ближе к выходу, чем дальше от залы суда, тем смелее высказывались замечания; глухой ропот, едва пронес- шийся в зале заседаний, сделался здесь внушитель- нее и резче. — Ну что, батюшка, как ты себя чувствуешь? — спрашивала старушка с седыми, распущенными из-под шляпки буклями, опираясь на руку провожавшего ее молодого человека. — Ма tantе1, прошу вас... — Нет уж, mon аmі2, ты извини: не поверю... Нет, нет, ты меня этим либеральничаньем не смущай боль- ше... И если ты мне хоть заикнешься,—лишу, как хочешь... Все Неточке передай... Бог мой!.. Да это так и должно быть: мужики —так мужики и есть... Разве им что-нибудь значит засудить человека? — Ма tantе, из этого ничего не следует,—Юноша подает старухе атласный салоп, и они выходят. — Помилуйте!.. Разве это возможно?—говорит, гремя саблей, высокий и плотный капитан.—Чего же это прокурор смотрит? Заведомо засуживают му- жики невинного человека —и... — Вероятно, это дело не оставят,—успокаивает его статский. Перед Недоуздком и Саввой Прокофьичем вдруг останавливается седенький старичок, держа в руках табакерку и разминая в ней пальцами табак. — Насколько могу припомнить,—говорит он, всматриваясь в них прищуренными глазами,—вы были в составе присяжных? — Были-с. — Нехорошо, нехорошо... Гм... —Старичок понюхал табаку,—Зачем же вы человека-то засудили?.. Впро- чем, извините, не смею любопытствовать. Старичок вытер нос, раскланялся и отошел. — Да разве мы виноваты?—спросил Савва Недо- уздка, боязливо глядя на него. Зашуршал по полу длинный шлейф. Молодая дама вскинула лорнет и близорукими глазами пристально 1 Тетя (франц.). 2 Мой друг (франц.).