b000002178

большому уму и весло в руку... Ты погодь, папашень- ка, что я тебе скажу,—убеждал рыжий мужичок.— Вот мы, положим так, в зависимости от него... Так будто, точно, не можем ему перечить... А ты вот спроси его, Архипа Иваныча... Он человек вольный, сам —сила... А спроси его: почему он ему послушен?.. Потому, папашенька, ум! Так ли я говорю? А? Вот он, Архип-то Иваныч, и денежный мужик, и благожела- тельный, и сколько у него теперь этих несчастненьких привечено, сколько он теперь бедной родни у себя держит,—мужик от всего мира уважаемый, —а спроси его: почему он у Гарькина денно сидит?.. Потому, скажет, умом его не нарадуешься? Всякое дело он тебе знает, всякому делу толк даст... Так ли я говорю? А? Всматривается Бычков в шабра Архипа сквозь красноватый полусвет свечки. Это —широкой кости, железных мускулов человек, гигантского роста; рыжая грива, закинутая на затылок, открывает его высокий лоб. Мощь и сила так и бьют в каждой его мышце. А между тем по лицу этого геркулеса расплывается благодушие, робость, смущение: он весь вечер не знает, куда убрать свою шапку, куда деть свои длинные ноги и руки. Это —гигант-ребенок. Даже глуповатость про- глядывала в нем. — Это точно, —говорит Лука Трофимыч,—не очень похвально это. Их дело, так скажем, дело пропойное,— показывает Лука на «папашеньку». — А-ах, папашенька! — Нет, ты погоди; что верно, то верно. — Н-ну, папаша, —с горечью от такой незаслужен- ной обиды выговаривает «папашенька». — А ты, Архип Иваныч, и в самом деле, с чего с ним якшаешься? Чего ему покорствуешь? — Это Гарькину-то? — Да. Гм... Умен!.. Сила ума!—говорит Архип застен- чиво. — У тебя своего-то нет, что ли? — Столько нет... У меня ум в тело ушел, в силу, что у быка... А он в ум растет, он не жиреет. — Так это ты ему и веришь во всем? — Верю.