b000002178

Бычков на минуту поколебался, но инстинкты деятельной натуры в нем уже заговорили. Он отворил дверь. Навстречу ему входили двое шабринских. — А-а! Папашенька!.. Али куды собрались?—спро- сил, входя, низенький мужичок, с помятым лицом, масляными глазами и длинною, свалявшеюся в косицы рыжей бородой. — Нет, никуда,—ответил Бычков, повесил на гвоздь фуражку и сел в дальний угол, не снимая верхней одежды. — А мы к вам! Скучно одним на фатере. При­ знаться, мы тоже струсили малость: вина этого теперь очень много в трактире... Пармен Петрович, Гарькин- то, не пущал было, да думаем: ему, умному, и вино в пользу, а нам, дуракам, с ним не всегда сладить, с вином-то... — Падки вы на него,— заметил сердито Лука Тро- фимыч. — На вино-то? Бычков из угла пристально всматривался, как Лука Трофимыч неторопливо и осторожно чиркает спичкой по китайцам; вот он зажег огарок; огарок долго не разгорается, рыжебородый шабер сморкается на сторону и долго, основательно вытирает нос полой кафтана; другой шабер сидит, вытянувшись, не сги- баясь, и тоже пристально смотрит, как зажигает Лука свечу и не может зажечь. — Вино-то,—опять повторяет рыжебородый ша- бер.—Верно, папашенька... Я вот тебе, свет ты мой ясный, расскажу про него... Шабер начинает что-то рассказывать. Бычков смут- но слышит или вовсе не слышит. — Как что скажет —так и будет, потому он умник, всякое слово ихнее понимает,—вслушивается Бычков, как рыжебородый шабер рассказывает пеньковцам,— Вино!.. Нет, папашенька, ты дальше смотри, где евой - н а я власть-то, этого Гарькина... Ты вот что посуди: он у нас над двадцатью селениями, может, владыка, всякий у него в руках, всякий от его ума пропиты- вается... Вот мы, папашенька, и достаточнее других, а скажем так, что и весь достаток у нас им же держит- ся... Потому: большому кораблю большое и плаванье;