b000002178

из них как будто сосредоточился в самом себе. Впечат- ления этого дня не были, как прежде, одинаковы для всех пеньковцев... Обстоятельный Лука Трофимыч, против обыкновения, не мог заснуть после обеда и долго, так что успело почти совсем смеркнуться, не переставал вздыхать и говорить такие речи: — Ну вот, здравствуй! Еще ни уха, ни рыла не видя, а уж, господи благослови, наслушались всего, нагляделись! В мужицкие-то головы уж успели туману напустить. Надурманились! Э-эх, мужики, мужики!.. А Недоуздок вдосталь теперь этого дурману-то наби- рается, должно... Чего там остался? Примем еще мы с этим мужиком муки! — Ловкие, парень, эти городские,—высказался наконец Бычков,—Пальца в рот не клади —укусят! Что в зубы попадет —назад не вырвешь... Нет! Вон они как насчет своих-то правов собачатся... Ловко! Ах, чтоб... — Небось не нам чета, что из медвежьих углов повытаскали. Нас как липку обдери со всех сторон — и не услышим... Лука! Ты слыхал, какие такие есть наши права?—спросил Еремей Горшок. — А вот погоди —узнаешь. Здесь научат. — Узнаешь! Глянь, ан в деревню-то и совсем без правов придешь... Ха-ха-ха!—засмеялся Бычков. — Это вернее,—боязливо промолвил молчаливый Савва Прокопов, хотел что-то еще прибавить, но испу- гался, пожевал губами и опять смолк. Странный мужичок был этот Савва Прокофьич. Многие, видевшие его смиренную фигуру среди при- сяжных, пожимали плечами; одни считали его выжив- шим из ума, другие говорили, что он «забываться стал», третьи просто считали его сонулей. А Савва был когда-то заведомый балагур, увлекательный сказочник и для выражения своих мнений не считал нужным выжидать благоприятных случаев. Давно то было,— еще когда Савва Прокофьич звался Савкой,—сидел Савка в лесу со своею невестой. Кругом —тишь лес- ная, над ними птицы чирикают; заяц один-другой выбежит из-за куста, посмотрит —и тягу; еж, побеспо- коенный в минуты своего дневного сна, пробежал, ничего не видя, и врезался всею тонкою мордочкой