b000002173

Гав пар8нѳк... хорошкй» толысо в блужданин... На фабрнкѳ он у нас... Пьет шибко... Возьмошь, поднимѳшь его иа улице, к сѳбе приведешь, про- грезвишь—ничего, нѳ обижается, рад еще: уды- баѳтся 8то, сидит смирно... Станешь с ним это... что ни то по-умственному говорить—слушает, а нотом сам заговорит... Куда! Любого из нас за- гояяет!.. Глаза вабегают, засветятся, что у кошкн, сам весь в тревогу придет... Так и день, и другой, и третий держнтся, а потом онять его онутает!.. — Отчего жѳ? — От нашѳго положения жизнн... Вот я было и хотел, чтоб он с нами... Сказал ему.— „Хорошо, говорит, ступайте, догоню!..* А вот не видать... Илюша замолчал, потом долго спустя прибавил: — Всй ояо думается... как бы попригляднее, покрасивей новести себя в жизнн... А то уж очѳнно суетно вокруг нашего-то положения... Одна суета, а пути разумения нет... мало... совсем даже нет... Так, какие-то „обалдуи" ровно ходнм в жизна. Илюша говорил ткхо, повидимому, стараясь, тго/ш слышал его только один я. — Какне обалдуа? — Так, обалделые ровио мы все... Ня ты нравославный настоящий, прямнзной, без обмака, ни ты—старообрядец, ни ты—молоканин, или бе- гун... Так, прокеж землн шатаешься... — Но, ведь, ты нѳ такой, Илья Иваныч: ты «аренок и стоек в своем деде, олышал я. *Илюша шѳл, наклонив голову вниз и уставнх в землю юироко открытые глаза, но на лице ѳго было всё то же выражениё детской открытой на- авности и чистоты. — Нет, и я обалдуй,—подумав, наконец, про- говорил он.—Кабы я дочителоя до чего, как вот молокане, али фѳдосеѳвцы, али православиые, ко-