b000002169

и какъ бы благоволенія ко всЪмъ. Величественно покачи­ ваясь, онъ словно плылъ къ намъ, и на его лицЪ было выраженіе такого довольства, какъ будто ему предстояло чрезвычайно пріятное зрЪлище. — Ну, «судари-котики»! (это его любимое выраженіе)— с казалъ онъ намъ, малышамъ, трепля насъ почти ласково толстыми табачными пальцами за щеки (эти пальцы мнЪ казались всегда необыкновенно противными).—Ну, судари- котики, боитесь? Новички? Ага, ага! Надо знать, судари- котики, все на свЪтЪ. Это ничего! это хорошо!.. Надо знать, судари-котики, все на свЪтЪ! Вотъ мы и начнемъ съ нашихъ молодцовъ-то, опытныхъ уже, а вы посмо­ трите... это хорошо вамъ для памяти... Амосовъ!—крик- нулъ онъ.-—Ну, сударь-котикъ, ложись! И вотъ началось что-то дикое, безсмысленное, возму­ тительное. Амосовъ, великовозрастный дЪтина-пансіонеръ, брившій чуть не каждый день бороду, высокій и худой, съ развязными манерами, ухарски всЪмъ улыбнулся, быст­ ро разстегнулъ курточку и какъ-то пластомъ шлепнулся на полъ вдоль шеренги. — Начинай!— крикнулъ инспекторъ. Розги свистнули съ двухъ сторонъ. — Разъ, сударь-котикъ! два! три!—считалъ инспек­ торъ. Молодое тЪло начинало извиваться. Раздались вы­ крики. ПослЪ ударовъ 20-ти Амосовъ уже кричалъ: — Б удетъ! Почему сверхъ счета? — Какъ сверхъ счета? почему, сударь-котикъ, сверхъ счета? А вотъ, сударь-котикъ, мы теперь тебЪ пого- рячЪе... И къ ужасу своему я увидалъ, какъ жирные пальцы инспектора опустились въ табакерку и, вытащивъ оттуда большую щепоть табаку, онъ сталъ посыпать имъ голое, открытое рубцами тЪло своей жертвы. ЗатЪмъ я уже рЪшительно не помню, какъ продолжалась дальнЪйшая процедура, вплоть до того, когда я услыхалъ свою фами- лію. Дрожащій, съ растеряннымъ взглядомъ, я весь за- 2*