b000002168

уходи, ты — противный сын!.. Ты давно потерял свой з а ­ кон...» Я невольно замедлил шаги, не решаясь войти в эту минуту в будку. Абрамчук замолк...- Вдруг послышался стук по столу, и резкий, пронзительный голос как-то исте­ рически, вызывающе выкрикнул: — Ну, и пущай... их всех!.. Вслед за этим дверь будки с шумом распахнулась настежь, и в ней показалась Катена с возбужденно бе­ гавшими большими темными глазами и пылающими ще­ ками. Заметив меня, она тотчас же испуганно скрылась в избу, громко захлопнув дверь. Я подождал, но никто не выходил, и было тихо. Тогда я вошел сам в будку. Сидорыч стоял у окна и усиленно сопел догоравшей трубкой. С одной стороны стола сидел Абрамчук, вытя­ нув вперед свою деревяшку. Но что с ним сталось! Таким я его никогда еще не видывал. Весь какой-то желтовато­ бледный, осунувшийся, сидел он,, низко опустив свою черную кудрявую красивую голову. Тяжелые черные рес­ ницы совсем закрывали его глаза. Это было что-то ж а л ­ кое, беспомощное, как тяжело больной ребенок. Я не­ вольно быстро окинул комнату, ища Катену: она стояла около угла печи,, прислонившись к ней закинутыми за спину руками, и вызывающим взглядом своих темных глаз недружелюбно окидывала всех нас. В этом взгляде одновременно светились и недоверие, и презрение, и злость: казалось, она находилась в последней степени того возбуждения, которое часто разрешается у женщин взрывом неудержимых рыданий. Я поздоровался, но ни Катена, ни Абрамчук не отве­ тили ни слова: последний только поднял чуть-чуть на ме­ ня глаза и посмотрел с мягкой улыбкой безнадежно и кругом виноватого человека, но не поднялся, как это он, по своей деликатности, всегда делал прежде, а продол­ жал сидеть, как расслабленный, опустив на колени руки. Один только Сидорыч приветливо закивал головой, пред­ лагая мне присесть. Я отказался, объяснив, зачем я при­ шел, и спросил Абрамчука: — Что ж, Абрамчук, или несчастливо съездил? З а х во ­ рал, должно быть?