b000002168

— Да , это верно, Илья Сидорыч,— поддержал я ста­ рика. — Только у него, милосердого, и есть един закон — истинный! Эх, сироты, сироты! — заключил он, кряхтя и с трудом поднимаясь с земли.— Ну, прощайте! Пора и вам баиньки и мне на покой. — А ты, Илья Сидорыч, должно быть, Много всякого повидал на своем веку? — Много, господин! С каким народом не жил, с к а ­ ким разговоров не водил... Чего не переслушал, чего не перевидал — и-и-и! Счастливо оставаться, ваше благо­ родие! Через три дня мы собирались уехать на пароходе не­ дели на две к знакомым. По поручению детей я должен был зайти к Сидорычу, чтобы захватить оставшиеся у него на сохранении наши рыболовные снасти. Накануне нашего отъезда, под вечер, я тихо подвигался к будке, наслаждаясь чудной картиной заката. Я прислушивался, не играет ли где Абрамчук . Мне т а к хотелось послушать именно теперь, в тишине этой чарующей вечерней зари, нежные мелодии его ск ромной, старой флейты. Но ее не было слышно. Я был уже около будки, когда в раскры­ тые настежь окна до меня донесся неторопливый, преры­ вистый разговор. — Ну, и... потом-то он что ж?.. Д а кто это он-то? — спрашивал Сидорыч. — Это наш старый учитель, меламед... очень старый, и самый ученый, и самый мудрый,— неторопливо отвечал Абрамчук чуть слышным голосом.— О, какой ученый, и мудрый, и строгий, и весь седой!.. Я плакал и ползал у его ногах и говорил, что я люблю бога, и его люблю, и мать, и отца, и старичка, и Катену люблю... и господина начальника дистанции. Я сирота, и я хотел любить... А он кричал на меня: «Уходи от меня, ты — скверный, ты — противный человек... Мы запишем тебя в книгу и будем говорить всем, что ты и скверный, и противный, и совсем нам чужой!.. И отец твой и мать твоя будут при­ ходить к тебе каждую ночь и говорить, какой ты сквер­ ный, как ты противный им сын!..» И я опять ползал у его ногах, и опять плакал... А он все махал на меня ру­ ками, и страшно смотрел на меня, и кричал: «Уходи,