b000002167

86 ЗОЛОТЫЯ СЕРДЦА. изъ-подъ воротъ на солнечныя полосы, легшія поперекъулицы. Ребятишки отпра- влялись странствовать по лужамъ. Дерев- ня повеселѣла. Я вышелъ на улицу и завелъ разговоръ съ первымъ же прохо- дившимъ мимо мужикомъ. — Кого это мимо васъ утромъ про- несли? — Пронесли-то? Мужика пронесли. Изъ сусѣдскихъ,—отвѣчалъ мужикъ и переложилъ хомутъ съ одного плеча на другое. — Это тотъ, что вѣшаться хотѣлъ, да сняли? — Онъ самый. Отъ смерти, братъ, не спасешь, коли она идетъ,—замѣтилъ онъ. — ІІу, а Иванъ-то Терентьичъ Баш- кировъ при чемъ тутъ? — Иванъ-то Терентьичъ? — переспро- силъ мужикъ и сталъ внимательно всма- триваться въ меня.—А вотъ что я тебѣ скажу,—неожиданно прибавилъ онъ:—ты тутъ посидпшь, что ли? — ГІосижу. — Ну, ладно, посиди коли... А я вотъ сейчасъ мигомъ вернусь, только хомутъ въ избуснесу... Такъ смотри, никуда не уходи! —крикнулъ онъ съ дороги, трус- цой пустившись къ своей избѣ. Минутъ черезъ пять онъ шелъ обрат- но уже безъ хомута и несъ, тщательно разсматривая, какую-то бумагу. Не до- ходя до меня, онъ спряталъ ее за па- зуху. — Добраго здоровья! — сказалъ онъ, нодходя ко мнѣ и снимая шляпу;—вотъ и ведрышко Господь даетъ. Слава-те, Господи! Теперь какъ-ни-какъ управим- ся. А то бѣда, хлѣбъ весь, того гляди, погноили бы. И ты, чать, поди, радъ сол- нышку-то? Болѣешь, вѣдь? — Да, радъ, — Чтожъ у Ивана Терентьича не лѣ- чишься? — У меня есть лѣкарь тамъ, въ сто- лицѣ, свой... — Такъ, такъ ... У васъ свои лѣкаря. Иванъ Терентьичъ, точно, по нашимъ, по мужицкимъ болѣзнямъ больше должно полагать? — ГІѢтъ, все одно: и онъ по всякимъ. — ЬІу, гдѣ ужъ! Это, братецъ, кто что изобралъ. Я однова, вотъ, въ горо- дѣ къ лѣкарю затесался съ дурьихъ глазъ, а онъ на меня какъ крикнетъ: „Развѣ ты не знаешь, что я барынь лѣ- чу только!“ Нѣтъ, это — кто къ чему. Тоже, вѣдь, съ нашимъ братомъ не вся- кому валандаться иовадно. Отъ насъ ба- рышей-то немного. Это ужъ кто развѣ изъ пріятельства,—резонировалъ мой со- бесѣдникъ, а между тѣмъ потихоньку вы- нималъ изъ-за пазухи бумажку.—Ну-ко, вотъ, поемотри,—сказалъ онъ тихонько, всовывая мнѣ бумажку въ руку, и отвер- нулся отъ меня вполоборота, какъ бы отстраняя себя отъ всякаго соучастія въ дальнѣйшемъ ходѣ дѣла. — Что же это? Письмо? — ІІисьмо... Ребятамъ своимъ посы- лаю... въ Москву. Въ Москвѣ они у ме- ня на заработкахъ... Въ плотничьей ар- тели,—говорилъ онъ, изрѣдка оборачи- вая лицо ко мнѣ. — Такъ прочесть тебѣ? —- Да. Провѣрку нужно сдѣлать. По- тому самый этотъ писецъ-то баловаться сталъ. — Какъ баловаться? Онъ изъ какихъ? — Изъ нашихъ, изъ крестьянъ... бо- быль. Что насчетъ письма—золотой былъ человѣкъ, а теперь только смотри за нимъ въ оба... Избаловался, да и ша- башъ! Пить, что ли, сталъ много: балу- етъ - да и конецъ! — Какъ же онъ балуетъ? — А такъ вотъ: ты ему говоришь од- но, а онъ тебѣ напишетъ что ни то не- потребное... Намедничка что, вѣдь, при- думалъ: пишетъ вотъ также отъ одно- го мужичка. Мужичокъ говоритъ: пиши „у матки твоей зубы болятъ“ , а онъ на- писалъ, что у матки всѣ зубы за ночь повыпали, не пьетъ не ѣстъ, пришли, вишь ты, ей новыхъ зубовъ заморскихъ на цѣлый ротъ... Вотъ, вѣдь, охальникъ какой!.. Думаемъ поучить его когда при случаѣ... — Да, вѣдь, онъ вамъ читаетъ? — Читаетъ, какъ же, какъ быть над- лежитъ, а потомъ и объявится какое ни то непотребство... Ну-ко, прочти, да по- тише! А то услышитъ — осерчаетъ. Не любитъ онъ этихъ провѣрокъ. Я развернулъ четвертку сѣрой бумаги, всю исписанную толстымъ, такъ называе- мымъ „полууставнымъ“ , почеркомъ и сталъ читать. Мужикъ сидѣлъ ко мнѣ мнѣ попрежнему бокомъ, наклонивъ го- лову, и слушалъ, снявъ шляпу, перекла- дывая въ ней платокъ и постоянно при- говаривая: „Такъ, такъ! Какъ слѣдуетъ! Что вѣрно, то вѣрно!.. Вотъ-вотъ, какъ есть, все мое слово, все!“ Я не стану утомлять вниманіе читате- ля воспроизведеніемъ всѣмъ извѣстныхъ