b000002167

78 ЗОЛОТЫЯ СЕРДЦА. Морозова передернуло было отъ доса- ды (онъ не любилъ непрямыхъ отвѣтовъ), но, взглянувъ въ лицо Павла, только теперь, казалось, онъ понялъ, что тутъ уже „съ жизныо поконченъ расчетъ“ и остается одно: сіе тогіи і аиі Ьеие, аиѣ піЬіІ... Повидимому, это ужасно поразило его; хотя онъ самъ говорилъ, что „они— обреченные“, хотя онъ чувствовалъ, что „стоило только дунуть, чтобы Павелъ разсыпался прахомъ“ , но такъ ощути- тельно почуять близость конца, такъ почти воочію увидѣть вѣяніе смерти надъ дорогимъ существомъ, какъ замѣтилъ это Морозовъ по лицу Павла, было ему не легко. Состраданіе, прощеніе, любовь снова, какъ и раныпе, согнали съ его лица выраженіе досадливой грусти. — Покой, братъ, намъ нуженъ... Но, понимаешь, абсолютный покой... Только въ абсолютномъ покоѣ, въ смерти, и есть абсолютная справедливость,—тихо и медленно говорилъ Павелъ.—-Чувство- валъ ли ты когда-нибудь эту жуткую потребность покоя-смерти? ІІѢтъ, ты еще не чувствовалъ... Для этого нужно „от- жить“ , какъ мы... — Полно, Павелъ, полно... Это вздоръ, —заговорилъ съ участіемъ Морозовъ.— Знаешь это: „Еще работы въ жизни много, Работы чеетной и святой!... Въ особенности для васъ—художни- ковъ... — Нѣтъ, братъ, и намъ естьконецъ. Чувствую, что будетъ... Въэтихъ терза- ніяхъ мозгъ отупѣлъ... нервы притупи- лись... Чувствую, братъ, Петя—мысль меня оставила... Уже и самые образы въ моемъ воображеніи являются туман- ными, безъ плоти и крови... Случалось ли тебѣ наблюдать, какъ умираетъ въ чахоткѣ смышленый въ своемъ дѣлѣ врачъ? А мнѣ случалось.. Жутко, братъ, со стороны смотрѣть было, а онъ мнѣ разсказываетъ: „вотъ, говоритъ, чув- ствую, какъ уже вся внутренность, всѣ внутреннія оболочки перешли въ катта- ральное состояніе...“ Потомъ помолчитъ и опять заговоритъ: „а вотъ теперь, говоритъ, чувствую, какъ понемногу парализуется отправленіе органовъ... ки- шки уже парализованы..." Опять молча- ніе... „А вотъ тенерь, чувствую, ипочки ужъ ... и мочевой пузырь... Скоро, братъ, скоро ай раігев!“ Каковы тебѣ кажутся эти „чувствую“?... Ну, вотъ и я, какъ художникъ, чувствую, какъ мысль поки- даетъ меня... Мысль... А что мы безъ мысли? Что? Вѣдь, она-то и есть „божья искра“ , которая согрѣвала нашу душу, поддерживала нашу энергію, укрѣпляла насъ въ страданіяхъ и ... питала наше грѣшное тѣло!.. Безъ мысли никто не дастъ намъ гроша... Погибла мысль—и мы погибли отъ нравственнаго и физи- ческаго голода!.. Павелъ сталъ блѣденъ, только болѣз- ненный румянецъ пятнами лежалъ наего щекахъ. Онъ провелъ рукою по лбу и смолкъ. — А знаешь ли, что мнѣ этотъ лѣ- карь послѣ того сказалъ, предъ самымъ ужъ концомъ?—спросилъ Павелъ. — Что? — „А все же, говоритъ, Павлуша, мы съ тобой лѣтомъ еще въ Эмсъ хватимъ. Что же, говоритъ, и намъ можно... У меняесть кое-какіе гроши... ребятшнкамъ хотѣлъ было оставить... Только бы вотъ весну-то переждать!..“ Ишь чего захо- тѣлъ—въ Эмсъ!.. — Ііу, вотъ видишь,—сказалъ Моро- зовъ:—жизнь свое возьметъ! — Да, а черезъ полдня онъ умеръ, этотъ лѣкарь-то... И выходитъ: „Надежда, надежда, Мой еладкій удѣлъ! Куда ты, мой ангедъ, Куда удетѣлъ?“ А скажи, пожалуйста, говорятъ, гдѣ- то здѣсь нѣкій лѣкарь (кстати ужъ, коли пошло на лѣкарей)... нѣкій лѣкарь Ба- шкировъ проживаетъ?.. — Проживаетъ... — Слыхалъ я о немъ кое-что... Ты его знаешь? — Знаю... Да ты вотъ что... пере- сталъ бы говорить-то много... Лягъ луч- ш е... Вотъ тутъ и подушка есть... — Ну, ладно... Я лягу, а ты мнѣвсе же разскажи про него, что знаешь... Я буду молчать и слушать... Можетъ быть, и засну, такъ ужъ ты извини... На меня нынче спячка иногда находитъ. Зловѣщій, братъ, признакъ. — Будетъ тебѣ! — А твоя супруга сюда не придетъ? — А что?.. Лежи... Я предупрежуее, не конфузься... — То-то... А то я теперь надлежа- щимъ джентльменствомъ не обладаю... А она все насчетъ „украшенія жизни“ ... Все уговариваетъ, чтобы я здѣсь остал- ся... Для „высокихъ думъ“ самое, гово-