b000002167

ГЛАВА VII. СРЕДИ ДОБРЫХЪ ЗНАКОМЫХЪ. 63 Царь небесный! А вотъ, передъ истинной совѣстыо говорю я: я и не заикался... Обидѣла меня старуха Павлія... знаешь, можетъ, двѣ у насъ старухи живутъ? Павлія да Аксентья... Обидѣла она меня въ сердцахъ, при всемъ мірѣ... Ну, по- нимаю, что въ сердцахъ. Посадилъ я ее въ темную, для ради чтобы соблазну не было, а опосля и выпустилъ... А вотъ со стороны, значится, доношеніе сдѣлали— якобы у иасъ въ волости безпорядки проявились... Все это богатѣи у насъ тамъ вертятъ... Старухъ-то имъ хочется выжить, чтобы землю отъ нихъ отобрать, а ихъ на бабье положенье ссадить. Теперь міръ опять на меня пальцами указы- ваетъ ... До тебя, говоритъ, этого не бы- ло, а какъ ты проявился—и пошло все колесомъ... — А порубка? — Порубили—это точно...Да, вѣдь, и то сказать, —вдругъ прибавилъ онъ, по- низивъ голосъ:—гдѣ взять-то?! — Такъ, значитъ, ты рѣшилъ отойти, „отрѣшиться“ спросилъ какъ-то осо- бенно загадочно и задумчиво Морозовъ. — Рѣшилъ, Петръ Петровичъ, отрѣ- шиться, рѣшилъ... Выходитъ, недостоинъ. Зачѣмъ' грѣхъ съ собой въ міръ вносить! У міра своей тяготы миого... — Но мнѣ, кажется, вы умѣли и „не отрѣшаться" и въ то же время „не грѣшить?“—-спросилъ я старика. Онъ, молча, посмотрѣлъ на меня, но опять не въ лицо, а какъ-то поверхъ моей головы. — Охъ-ти, хти, хти! До времени все!— уклончиво отвѣчалъ онъ. Нужно, впрочемъ, замѣтить, что и во- обще, несмотря на видимую искренность, съ какою старикъ разсказывалъ о своихъ невзгодахъ, — въ его рѣчи замѣчалась недоговоренность, какъ будто онъ что-то скрывалъ. Вошла Лизавета Николаевна. Разговоръ принялъ то скучное направленіе, когда, при появленіи новаго яица, начинаются передопросы, пересказы только-что сооб- щенныхъ новостей. Лизавета Николаевііа, по обыкновенію, всему удивлялась и при всемъ недоумѣвала. Я и Морозовъ снова собрались было въ садъ, но въ это время послышался ямщицкій колокольчикъ и стукъ экипажей. Старикъ поднялся, по- гладилъ бороду и, тихо подойдя къ Петру Петровичу, наскоро шепнулъ ему: — Нельзя ли самому -то закинуть сло- вечко, чтобъ ужъ онъ меня не очень лаской-то удостоивалъ... А то говоритъ: ты для меня дорогъ, я съ тобой въ жизнь не разстанусь... А-ахъ, Господи! Замолви ему, чтобъ онъ меня ужъ не очень при себѣ задерживалъ. — Хорошо, я поговорю. — Поговори. Лучше безъ грѣха, такъ-то! — Безъ какого грѣха? ЬІо старикъ замѣтилъ, что экипажи уже огибали уголъ палисадника, махнулъ шля- пой и выбрался совсѣмъ въ переднюю, стараясь подняться на носки сапоговъ и ступать возможно тише. Экипажи остановилиеь у воротъ: вмѣстѣ съ колосьинской телѣжкой, подкатилъ болыпой тарантасъ, въ которомъ и по- мѣщались всѣ пріѣхавшіе: исправникъ, ловко соскочившій съ подножки, откинутой крестьянскимъ начальствомъ съ бляхой, Колосьинъ, вышедшій съ другой стороныи тотчасъ же начавшій дѣловито осматри- вать своихъ лошадей и англійскую телѣж- ку, и, наконецъ, послѣ всѣхъ выбрался все время улыбавшійся и еще издали почему-то махавшій фуражкой и дѣлавшій въ направленіи Лизаветы Никодаевны ручкой, „земскій представитель“ Никаша Бурцевъ, которому и принадлежалъ та- рантасъ. Въ ожиданіи обѣда гости собрались въ гостиной. Исправникъ, теперь красный какъ ракъ отъ жа,ры и отъ „исполненія служебныхъ обязанностей" (о тягостяхъ которыхъ онъ, видимо, силился заявить намъ какимъ-то особымъ ныхтѣніемъ), тотчасъ же попросилъ у Лизаветы Нико- лаевиы позволенія разстегнуть китель, погрузился въ вольтеровское кресло и, по прежнему, ловко всунулъ въ массив- ный мундштукъ крученую папиросу. — Я говорю, сестрица, — тотчасъ же началъ онъ, — дайте мнѣ на выборъ: управлять ли цѣлымъ табуномъ толсто- бородыхъ мужиковъ, или двумя старыми крестьянскими дѣвками—я выберу пер- вое. Да-съ... Потому что двѣ старыя, закоснѣлыя дѣвки (рагсіоп за повтореніе), двѣ старыя вѣдьмы постоятъ за сто ты- сячъ чертей! Никаша, ходя вдоль комнаты и разми- ная ноги, заливался тоненькимъ смѣхомъ. При послѣднихъ словахъ исправника, онъ вдругъ круто повернулся къ Лизаветѣ Николаевнѣ. — Позвольте, позвольте, позвольте! — заговорилъ онъ, таинственно подмигивая на исправника.