b000002167

54 ЗОЛОТЫЯ СЕРДЦА. — И уйти. — Куда лсе? — ІІигдѣ путь не заказанъ тому, кто отрѣшился,—сказала Павла. — И это не тяжело вамъ, тридцать лѣтъ проживши здѣсь? — Возьмикрестъ свой, сказано... Чѣмъ тяжелѣе, тѣмъ и богоугоднѣе. Въ томъ- то, милушка, и сила, что умѣй отъ кус- ка, отъ жилища, отъ живота отрѣшить- ся, и будетъ вѣра твоя велика. А безъ этого—все тлѣнъ и слабость... Посмот- ри теперь на нашъ міръ: гдѣ въ немъ сила, гдѣ крѣпость? Нѣту той силы... А отчего? Оттого, что разучился человѣкъ отрѣшаться. Умирать человѣкъ не умѣ- етъ. А ежели я умереть умѣю, ежели от- рѣшиться осшпо себя, то кого убоюся? Кто противъ сердца заставитъ меня что сотворить? Нѣту той силы, вотъ что я тебѣ скажу... Такъ-то! А въ комъ те- перь это есть? ТІи въ комъ нѣту :всера- ди грѣшныя и слабыя плоти живетъ... Долго говорила на эту тему Павла, го- ворила глубокоубѣжденнымъ словомъ. Се- клетея крестилась при всякомъ текстѣ, который Павла вставляла въ свою рѣчь. Вдругъ, въ срединѣ ея рѣчи, раздался сзади меня вздохъ и чей-то шопотъ. У дверей на скамьѣ сидѣли старикъ и ста- руха и еще двѣ какія-то бабы и благо- чесгиво слушали проповѣдь ІІавлы. Въ такомъ же родѣ, вѣроятно, шли бесѣды между ІІавлой и расколоучителями, ко- торые, какъ мнѣ сказывали, перѣдко за- ходили къ келейницамъ, хотя Павла и Секлетея держались только старообряд- чества и ни къ какой сектѣ не принад- лежали. Среди этихъ слушателей, въ по- лутьмѣ, я замѣтилъ еще женскую фигу- ру, сидѣвшую въ углу съ скрещенными на груди руками. При слабомъ свѣтѣ восковой свѣчи, я не могъ разсмотрѣть издали ея лица и полагалъ, что это Морозиха. — Ну, что, любушка, какъ она тамъ?— спросила Павла, обраіцаясь къ этой жеи- щинѣ. Та поднялась. — Тенерь ничего... Нужно будетъ зай- ти завтра къ Ивану Терентьичу, къ лѣ- карю... Здравствуйте! — протяпула мнѣ руку Катя и прибавила, понизивъ го- лосъ:—Еслибы я не слыхала вашего раз- говора здѣсь, я бы подумала, что вы за мной слѣдите. — Али знакомы?—спросила Павла,— ну, вотъ, и дѣло... Такъ зайди, любуш- ка, къ нему... ІІущай завернетъ. Онъ— человѣкъ душевный, Иванъ-то Теренть- ичъ! Она,. вѣдь, тоже мать; ребятишки... Нельзя не помочь! А объ нашемъ дѣлѣ скажи ему, касатка, чтобы оставилъ хло- потать... Мы ужъ рѣщенье уставили... — Хорошо! Прощайте пока,—сказала Катя, повязываясь платкомъ. — ЬІе по дорогѣ ли мнѣ съ вами?— спросилъ я ее. — Пожалуй, проводите... — Ну, до свиданія, бабушки! Еще увидимся? — Увидимся еще, касатикъ! Еіце, вѣдь, не скоро уйдемъ. Желаніе будетъ со старухами поговорить, приходи. Те- перь мы у бездѣлья, потому какъ съ зем- лей ужъ все покончили. Сдали ужъ ее... — Что же еще осталось вамъ? — Мало ли дѣловъ! Вотъ тояге си- ротки у насъ есть. Мать-то у нихъ за- болѣла, пристроить нужно... Вотъ ста- ричка слѣпенькаго тоже не бросишь се- редь улиЦы, давно ужъ онъ у насъ, го- довъ, поди, пять живетъ, да вотъ еще дѣвушки, тоже сироты, есть. Много дѣ- ла, много горя... Не малый тоже мура- вейникъ потревожился! Охъ, не малый! Все же нужно къ мѣступрибрать... Мат- трена-то Петровна обѣщалась, слышь ты, въ Семенки сходить посправиться?—об- ратилась она къ Катѣ. — Да. — Такъ ты ужъ, касатка, завтра при- шли ее сюда. Старушки съ поклонами проводили насъ до воротъ. Наступала уже ночь. На небѣ загорѣ- лись звѣзды. Воздухъ становился вла- женъ. Съ рѣки подымался холодный паръ. ГІа лугу, за деревней, было тихо, и только слышались изрѣдка тѣ особен- ные звуки, которые присущи русской но- чи: кое-гдѣ крякаетъ утка, полуночникъ прошумитъ крыльями, откуда-то доно- ситея мѣрный шумъ падающей воды; слы- шится тяжелое отфыркиваніе и звонъ цѣпей стреноженной лошади. Вдали, по дорогѣ, скрыпитъ обозъ. Гдѣ-то скрип- нула запоздалая калитка. Мы шлп ско- ро, перебрасываясь незначительными фра- зами. ІІе доходя до перекрестка, отъ ко- тораго шла влѣво дорога къ полубарско- му выселку, а вправо—въ деревню, гдѣ жилъ я, Катя неожиданно спросила меня: — А что вы думаете относительно фи- лософіи этихъ простыхъ, русскихъ бабъ? — Это о томъ, что нужно умѣть уми- рать п отрѣшаться?