b000002167

ГЛАВА V I. НЕЗАМУЖНИЦЫ. 53 было совершенно особенное и исключи- тельное; привыкли къ зтому и мужики- міряне, и само начальство, такъ какъ ІІавла и Секлетея за-одно съ прочими мірянами, отбывали всѣ натуралышя по- винности, участвовали на сходахъ, даже бывали сотскими. Это „положеніе“ такъ, наконецъ, укрѣпилось за ними, что, по смерти брата фабричнаго, умершаго въ молодыхъ годахъ на заводѣ, никому и на мысль не пришло отобрать у келеиницъ землю и „ссадить ихъ на бабье поло- женье“, тѣмъ болѣе, что съ годами Павла и Секлетея, грамотныя начетчицы, стали пользоваться все ббльшимъ и ббль- шимъ уваженіемъ. Ихъ сила, терпѣніе, умѣнье вести хозяйство, а болыпе всего то, что онѣ, ведя почти аскетическую жизнь, привѣчали у себя много деревен- скихъ сиротъ, давали имъ большой вѣсъ среди прочихъ крестьянъ, а сами онѣ, вслѣдствіе своего особеннаго положенія, были храбры со всякимъ начальствомъ, и ихъ иногда трусили не на шутку сами старшины. Въ особенности умѣли онѣ всегда выхлопатывать разныя льготы для сиротъ у міра. У нихъ же самихъ съ мірскимъ начальствомъ происходили ча- стыя стычки изъ-за разныхъ „новыхъ наложеній“ , которыхъ по какимъ-то при- чинамъ никакъ не хотѣли признавать Павла и Секлетея. Разборъ этихъ стол- кновеній старшины всегда передавали на мірское обсужденіе и міръ обыкновенно освобождалъ ихъ отъ этихъ „наложеній“, принимая уплату ихъ на себя. Но въ по- слѣднее время, когда этихъ „наложеній” стало все больше, а населеніе росло, земли же недоставало и, кромѣ того, среди суровецкаго общества появились богатѣи, разжившіеся кулачествомъ, соб- ственники, скупившіе у помѣщиковъ ок- рестныя земли и обрабатывавшіе ихъ бат- раками изъ своихъ же сообщинниковъ, между міромъ и келейницами эти столкно- венія сдѣлались чаще. Богатѣи не хотѣли бра-ть на себя круговую порукууплаты за нихъ „новыхъ наложеній“; кромѣ того, они жаловались, что за келейницами земля даромъ проиадаетъ, а на міру недоимки растутъ. Между келейницамп и богатѣями началась борьба. Начальство стояло за богатѣевъ, а хміръ малодушествовалъг.. Мы уже видѣли, къ чему пришло дѣ- ло. Въ Павлѣ и Секлетеѣ, кажется, уже созрѣло окончательное рѣшеніе, и онѣ не желали поступаться чѣмъ-либо и не шли „на умиренья“ . Я вошелъ въ темныя сѣнцы. и отво- рилъ дверь налѣво. Войдя въ эту древ- нюю, съ почернѣвшими стѣнами комна- ту, съ русской печкой, по обыкновенію, въ лѣвомъ углу, но довольно простор- ную, я тотчасъ почувствовалъ ту осо- бенную пріятиость, которая возбужда- етъ въ насъ домовитость. Всюду видѣ- лась замѣчательная чистота, выскоблен- ные и вымытые мыломъ лавки и столы; въ переднемъ углу была болыная бож- ница съ деревяннымъ голубемъ, висѣв- шимъ съ потолка, съ толстыми въ ко- жанныхъ переплетахъ книгами, съ чер- ными иконами, на которыхъ чуть видно свѣтились лики святыхъ отъ лившагося на нихъ слабаго сіянія зажженной воско- вой свѣчи, которую держала въ рукахъ Секлетея, стоя предъ божницей „на по- клонахъ“ . ІІавла, что-то тихо бормоча, копалась за печкой. Старухи встрѣтили моня ласково, да- же у Павлы голосъ сталъ чуть - чуть нѣжнѣе. Секлетея была много женствен- нѣе Павлы: она и ростомъ была ниже, и черты лица у нея мягче, и голосъ пѣ- вучѣе, хотя спина у нея такъ же бы- ла сгорблена, какъ и у Павлы. Нача- лись, конечно, разспросы. Разспрашива- ла меня болыне Секлетея, усѣвшись пе- редо мной, со свѣчкой въ рукахъ, и смотря мнѣ въ лицо своими, нѣсколько ослѣпшими, мутными глазами. Павла со- биралась меня угощать. — Ну, н у ,—пр^говаривала Секлетея къ каждому моему разсказу о моемъ житьѣ, о судьбѣ моихъ родныхъ, и ча- сто крестилась. Скоро Павла поставила на столъ ва- трушку и стаканъ молока. — ІІокушай-ка, Миколаичъ, покушай нашего угощеньица, не побрезгуй,—при- гласила она и сѣла по другую сторону стола. Я сталъ, въ свото очередь, разспра- шивать ихъ, и онѣ передали мнѣ все, чтб разсказалъ я раньше. Говорила боль- ше Павла, какъ-то тягуче и нараспѣвъ, перемѣшивая свою рѣчь церковно - сла- вянскими оборотами. Разсказывала она долго. Секлетея только изрѣдка вставля- ла слово, а болыпе вздыхала и не пере- ставала смотрѣть на меня. — Какъ же вы рѣшили?—спросилъ я. — А такое наше рѣшенье: все сдать на міръ и отрѣшиться... Будетъ ужъ,. Миколаичъ, пожили для міру... — И уйти?