b000002167

3 4 8 КАКЪ ЭТО БЫ Л 0. торой такъ шелъ этотъ веселый блескъ вырвавшагося изъ-за тучъ на свободу солнца. Не прошло и получаса, какъ мы, каютные пассажиры, заполнили всю па- лубу и долго, какъ очарованные, смотрѣли на раскрывающуюся передъ нами чудную панораму. „Солнце, солнце!!?1 въ восторгѣ повторялъ мысленно каждый изъ насъ... Я чувствовалъ, какъ мягкая, нѣжная теплота медленно разливалась по всѣмъ моимъ жиламъ, я испытывалъ несказан- ное наслалсденіѳ... А солнце, тихо опу- скаясь сзади кормы, косыми лучами оза- ряло передъ нами дикую, темнозеленую перспективу густого, дремучаго лѣса, по обоимъ берегамъ, какъ чудная аллея, на- висшаго надъ рѣкой. Полная, какъ чаща, Бѣлая медленно и мягко катила свои бѣ- лесоватыя волны, нѣжась въ зеленыхъ объятіяхъ родного лѣса. Воздухъ былъ весь пропитанъ свѣжимъ ароматомъ этихъ вѣковыхъ дебрей; въ пріятной истомѣ нѣсколько кружилась голова и замирало сердце. А Бѣлая, казалось, все упорнѣе рвалась намъ навстрѣчу изъ самой глуби этихъ дебрей. Несмотря на стоявшее нѣсколько су- токъ ненастье, палуба нашего парохода была переполнена пассажирами и мы, сча- стливые обитатели каютъ, недоумѣвали, какимъ образомъ вся эта масса палуб- наго люда не размокла и не растаяла отъ сырости за эти сутки. А народъ все еще прибывалъ; на послѣдней пристани была принята на палубу еще цѣлая артель татаръ—рабочихъ. Всякое свободное мѣ- стечко палубы было занято вплотную,—и удивительно было, какъ ухитрялись, пры- гая черезъ ноги и туловища лежавшихъ пассажировъ, бѣгать по палубѣ взадъ и впередъ матросы. Маленькій пароходикъ все глубже садился въ воду, и пыхтѣлъ все сильнѣе, все тяжелѣе, какъ будто напрягаясь изъ послѣднихъ силъ. Я съ трудомъ прошелъ отъ носа до кормы. При видѣ весело прощавшагося съ нами солнца, которое словно говорило, чтобы мы не отчаявались, что оно только нена- долго уйдетъ отъ насъ отдохнуть, что черезъ нѣсколько часовъ оно снова вер- нется, еще болѣе яркое, горячее, весе- лое, и обсушитъ и обрадуетъ всѣхъ н асъ ,—всѣ казалось повеселѣли и особе- нно дружелюбно смотрѣли другъ на друга. А мелсду тѣмъ, что за пестрое сборище оыло скучено на этой мокрой, грязнова- той палубѣ: были тутъ малороссы и ве- ликороссы, башкиры и татары, черемисы и мордва, евреи и поляки, цыгане и нѣмцы... Что это такое? Переселенцы? Откуда?Куда? Зачѣмъ?.. Я не могъ опре- дѣлить... Если это переселенцы, — то зачѣмъ я тутъ и всѣ мы, каютные пас- сажиры: и вотъ эта худая, блѣдная жен- щина, вся въ черномъ, вдова при жи- вомъ мужѣ, съ двумя юношами и дѣвоч- кой—подросткомъ; и этотъ сѣдой старикъ въ черномъ длинномъ сюртукѣ и большой черной пуховой шляпѣ, съ болыними на- висшими бровями надъ добрыми, мягкими сѣрыми глазами, который всю ночь на пролетъ провелъ за какими то хитрыми математическими вычисленіями; и этотъ молодой юноша-поэтъ съ шапкой кудрей на головѣ, съ восторженными блещущими таинственнымъ огнемъ глазами, то бѣгав- шій, какъ львенокъ въ клѣткѣ, по своеи каютѣ, потрясая воздухъ полу-безумными имировизаціями, похожими на пѣвучій, мелодическій бредъ, то бросавшійся го- ловой въ подушки, заглушая взрывъ не- удержимыхъ рыданій, взрывъ горькаго полуподавленнаго отчаян ія... И эта чудная молодая женщина,— „ полнощныхъ странъ краса и диво“, которая то убаюкивала или терзала наше сердце дивными зву- ками, полными чарующей гармоніи и силы,—и вся сіяла воспоминаніями о бле- стящей эстрадѣ, съ которой она видѣла упоенные восторгомъ отъ нея тысячи слу- шателей и слышала громъ неистовыхъ рукоплесканій, — то уходила мрачная и подавленная, въ свою каютку и ни моль- бы, ни слезы. наши не могли улсе вызвать ее оттуда... Она только шептала: „о, по- годите!.. погодите!..“ — Куда же это мы?.. Куда?.. Зачѣмъ? спрашивалъ я—и никто не отвѣчалъ мнѣ. Только сѣдой старикъ въ черной пухо- вой шляпѣ, глядя на меня поверхъ очковъ добрыми глазами, сказалъ полу-ирони- чески, полу-мечтателыю: „на бѣлъш воды “ ! Тогда я прошелъ опять къ кормѣ, среди густой толпы бѣдняковъ, съ тѣмъ же во- просительнымъ недоумѣніемъ обращаясь къ нимъ, но никто мнѣ ничего не отвѣ- тилъ. Всѣ, какъ будто изумленно, взгля- дывали на меня и молчали. Тогда я сталъ молча и пристально наблюдать за ними. Чѣмъ ниже спускалось солнце, тѣмъ на пароходѣ становилось тише, молчаливѣе. Всѣ были какъ-то особенно сдержаны: лежа или сидя прямо на полу тѣсно-сомк- нутыми кучками, одни кончали ужинъ или чай, другіе, молча и вздыхая, при-