b000002167

24 ЗОЛОТЬІЯ СЕРДІІА. Я вошелъ въ переднюю и услыхалъ за дверью голоса въ сосѣдней комнатѣ. Я прислушался. — Блаженни алчущіе и жаждущіе правды, яко тіи насытятся,—истово выго- варивая каждый слогъ и скандуя, чи- талъ кто-то старческимъ, шепелявымъ, но еще внятнымъ голосомъ. — А какимъ образомъ они, Кузьми- нишна, насытятся?—разслышалъ я го- лосъ майорской дочери.—Какъ ты дума- ешь, что по твоему должно разумѣть подъ словомъ „насытятся“? Будутъ бла- женсгвовать? Да?... — Умрутъ, Катюшенька. Умрутъ за ближнихъ. И Христосъ Господь нашъ, Спаситель, душу свою положилъ за овцы, и всѣ, кто искалъ правды... Всѣ насы- тились. Сколько было подвижииковъ, му- чениковъ, рыцарей храбрыхъ и благо- родныхъ, воиновъ и проповѣдниковъ— всѣ легли за братій и насытились... Мнѣ не хотѣлось прерывать разговора, но опасеніе быть обвиненнымъ въ под- слушиваніи заставило меня взяться за ручку двери. Я вошелъ. Въ маленысой, уютной и замѣчательно чистой гостиной съ блѣдно-голубыми обоями, по бокамъ стола, стоявшаго въ простѣнкѣ между окнами, сидѣли двѣ собесѣдницы: майор- ская дочь и какая-то старушка, лицо которой я пе успѣлъ еще раземотрѣть. Катерина Егоровна (такъ величали доч- ку майора) сидѣла, наклонившись надъ шитьемъ; ея бѣлое, почти матовое, но съ здоровымъ румянцемъ лицо рѣзко вы- дѣлялось изъ полупрозрачной тѣни на блѣдно-зеленомъ фонѣ отъ листьевъ, ко- торыми было сплошь застлано все окно. Старушка сидѣла противъ нея съ чул- комъ въ рукахъ и смотрѣла сквозь боль- шія оловянныя очки, державшіяся на толстыхъ шнуркахъ, на разложенную предъ нею книгу. На мой поклонъ Катерина Егоровна медленно подняла голову и слегка кивну- ла ею въ то время, какъ по лицу ея пробѣжала какая-то тѣнь, а старушка, снимая очки и не вставая, нѣсколько разъ'мотнула мнѣ сѣдою головой. — А майоръ все у васъ воюетъ, все практикуетъ, по привычкѣ, старые воен- ные пріемы,—проговорилъ я, чувствуя, что говорю пошлость и только думая о томъ, что надо же что-нибудь сказать. — Да. .. онъ иногда любитъ шутить,— лѣниво отвѣтила Катя, очевидно, все еще не выходя изъ-подъ вліянія какой- то идеи, какихъ-то образовъ, которые овладѣли ея мыслыо. Я не сталъ ей мѣшать болыне раздѣ- лываться съ ними, какъ она хочетъ, и внимательно сталъ вглядываться въ ори- гинальную старушку, такъ поразившую меня своей философіей. Я смотрѣлъ въ ея сѣрые, безцвѣтные, но еще бойкіе и выразительные глаза, на ея вытянувшій- ся длинный худой носъ, на выдавшійся совсѣмъ лопаточкой, которою можно бы- ло съ большимъ удобствомъ замѣнить та- бакерку, насыпавъ на нее щепоть таба- ку, дрожащій нервно нодбородокъ, съ нѣсколькими длинными сѣдыми волосами, на всю ея длинную, костлявую фигурку— и вдругъ меня охватило какое-то да- лекое, неопредѣленное воспоминаніе. Чей- то знакомый, дорогой образъ мелькнулъ разъ, другой, третій въ моемъ вообра- женіи, и моменталыю предо мной про- неслось все мюе дѣтство: знакомый об- разъ бьілъ уловленъ, весь, цѣликомъ, ясно, рельефно и опредѣленно. Да, это была Кузьминишна, это была моя „ста- рая нянька“ (такъ звали ее въ отличіе отъ молодыхъ), пѣстунъ моихъ младен- ческихъ лѣтъ, моего юнаго ума, вообра- женія и фантазіи... И она еіце все жива! — Кузьминишна!.. няня, это — ты?— вскрикнулъ я, сіяя всѣмъ существомъ своимъ. Старушка вздрогнула, замигала уси- ленно губами и задергала подбородкомъ, потомъ наскоро протерла слезившіеся глаза, затѣмъ оп^ть замигала, всматри- ваясь въ меня. — ІІиколушка! Такъ, такъ ... ты! Ну, устарѣла я ... Конченъ путь живота мо- его!—проговорила она строго. — Стали у тебя глаза ужъ слабы, ня- ня. На тебѣ чего взыскивать! а вотъ я и молодъ, да тебя не узналъ. — Нѣтъ, нѣтъ, не говори, глаза тутъ не при чемъ. Сердце провѣщать переста- ло. Чутье пропало, сердце-вѣщунъ холо- дѣетъ. Охолодало... Иришелъ конецъпу- ти живота моего!—повторила она еще р а зъ .—Ужъ это вѣрно; сердце охолодѣ- етъ если—умеръ тогда человѣкъ, тогда ужъ онъ не отъ жизни... На свѣтѣ жить безъ сердца нельзя,—продолжала она ре- зонировать и потомъ вдругъ перемѣнила тонъ:—ну-ко-ся, ну-ко-ся! Ахъ, я глу- пая! Не признала! А, вѣдь, я его, Ка- тюшенька, до девятаго годочка выхажи- вала, до тѣхъ самыхъ поръ,' какъ въ