b000002167

3 3 8 КАКЪ ЭТО БЫЛО. ственному блеску ихъ было замѣтно, что такпми словами ГІотаню трудно смутить. — Ну, что будетъ? что?—вдругъ сер- дито останавливался батюшка предъ По- таней:—ну, ежели кому и будетъ что- нибудь, такъ не намъ съ тобой, калѣ- камъ. Мы все одно будемъ каторжную-то лямку тянуть. Для кого мы живемъ? Кому служимъ? Для своей - то души живемъ ли мы? — Для души, сударь,—вотъ-вотъ ис- тинное слово!.. Для души будемъ жить, всѣ ... сообща... Вотъ-вотъ золотое сло- во!.. —вдругъ подхватывала Потаня и на- чинала восторженно-дѣтски махать своими ручками. — Ну, что замахала?.. Чему обрадова- лась?—еще сердитѣе ворчалъ батюшка:— ну кто тебѣ это позволитъ, сумасшедшая? Кто? откуда тебѣ что извѣстно? — Ахъ, ахъ, сударь... Какой мало- вѣръ! — качала головой Потаня, весело играя глазами. — ІІу, вотъ, не угодно ли! И ей еще весело! Она всѣми глазами смѣется! — говорилъ батюшка, махая на нее въ от- чаяніи рукой, какъ на неисправимую су- масшедшую. — Стало-быть погодить велѣно, су- дарь?.. — обыкновенно спрашивала Пота- ня:—Въ секретѣ еще это самое слово держать, стало-быть, приказано?.. Ну что жъ, погодимъ... А мы вотъ ужъ уду- мали... Такъ рѣшили: какъ, Господи бла- гослови, объявится это слово, — такъ чтобы, благословясь, и начать... — Что такое удумали? — А вотъ-съ, извольте взглянуть... И Потаня бережно развертывала свой ,чистый бѣлый платочекъ и подавала тор- жественно отцу какую-то таинственную бумагу. Отецъ развертывалъ засаленный лнстъ бумаги и внимательно начиналъ читать, повидимому, съ болыпимъ напряженіемъ стараясь понять, въ чемъ дѣло. И вдругъ, не дочитавъ до половины, онъ бросалъ листъ на столъ, вскакивалъ въ еще боль- шемъ раздраженіи и, снова махнувъбез- надежно рукой, уходилъ въ кабинетъ. Потаня совсѣмъ конфузилась, въ недо- умѣніи покачивала головой и тихонько шептала, свертывая опять бумагу въ пла- точекъ: — Ахъ, какіе маловѣры!.. Ахъ, какіе!.. Намъ очень было жаль, что батюшка почему-то ни въ чемъ не вѣрилъ Потанѣ и называлъ ее сумасшедшей, и вмѣстѣ съ тѣмъ очень хотѣлось узнать, что та- кое было въ ея завѣтной бумажкѣ. — Какъ-то одинъ разъ ,когда Потаня оста- лась у насъ ночевать и мы собрались въ нашей дѣтской, матушка спросила ее: — Это что же у тебя, Потаня, въ бу- магѣ-то, вотъ что ты показываешь? — А это, сударыня... Это—в е р т о- г р а д ъ . . . Вотъ тотъ самый, что я вамъ говорила. — Вертоградъ-то твой, Потаня? — за- думчиво переспросила матушка. — Онъ! Онъ!.. Теперь ужъ тутъ все изложено доподлинно, обдумано, облюбо- вано, осмотрѣно... А. онъ вотъ, сударь- то, вонъ какъ ... не вѣритъ!.. Ахъ, какіе маловѣры!.. — Извѣрились, Потаня, мы... Что дѣ- лать!.. Одни извѣрились, получше-то, у кого еще совѣсть есть, а другимъ-то и такъ хорошо, и желать лучше ничего не хотятъ. — Ахъ, милая сударыня, надо вѣрить... и домогаться надо,—говорнла Потаня:— Богъ это любитъ.л А безъ вѣры что же мы будемъ? Трава... Тварь безсмыслен- н ая ... Такъ ли, милые птенчики?.. Надо вѣрить и надо домогаться... Какъ верто- градъ-то земной мы насадимъ, такъ всѣ расцвѣтемъ тогда и душою воскреснемъ!.. И Потаня весело оглянула насъ такими восторженными, такими сіяющими глаза- ми, какъ будто въ нихъ отражался весь ея чудный вертоградъ!.. 0 , добрая, наивная Потаня!.. Изъ всѣхъ „мечтателей", которыхъ мы знали въ то время,—врядъ-ли кто могъ создать что-либо болѣе поэтичное, чѣмъ верто- градъ Потани. И создать этотъ мечтательный верто- градъ, можетъ быть, могла именно только Потаня, этотъ несчастный уродецъ, съ такой поэтической и чистой душой, раз- битый вдребезги раньше, чѣмъ онъ успѣлъ узнать отъ кого-нибудь первое слово и поцѣлуй любви. Съ тѣхъ поръ, какъ она помнитъ, она знала себя уже уродцемъ, которому знакомы были ласки только одной матери, проливавшей надъ нимъ горькія слезы. Такъ навсегда въ памяти Потани и остались и эти слезы, и это блѣдное, красивое, чернобровое лицо, которое съ такой грустыо склоня- лось надъ ея колыбелыо... Помнитъ, что онѣ жили въ барскомъ домѣ, въ болыпомъ- болыпомъ флигелѣ, что мать ея ходила всегда нарядно, наряжала и ее, но рѣдко пускала ее далыпе флигеля; потомъ по-