b000002167

КАНУНЪ „ВЕЛИКАГО ПРАЗДНИКА". огда мы съ батюшкой и матушкой вернулись отъ дѣдушки, изъ се- ла, въ свой „старый домъ“ , мы скоро почувствовали, что весь нашъ прежній жизненный обиходъ быстро сталъ пзмѣняться. Батюшку нельзя былоузнать: онъ сталъ веселѣе и бодрѣе, но вмѣстѣ съ тѣмъ серьезнѣе н озабоченнѣе. „Нашъ ополченедъ" совсѣмъ переселился въ го- родъ и сталъ бывать у насъ чуть не каждый день. Но для насъ, дѣтей, и онъ сталъ уже далеко не прежнимъ. ІІрежнихъ вечеровъ, съ длинными благо- душными и неторопливыми бесѣдами, съ покуриваніемъ „Жукова“ въ длинные чу- буки, уже не повторялось болыпе,—пе стало болыне ни севастопольскихъ раз- сказовъ, ни Живописнаго Обозрѣнія, ни вырѣзыванія коньковъ. Батюшка теперь уже не нянчилъ больныхъ сестренокъ, ходя въ халатѣ и валенкахъ вдоль заль- ца, а ополченецъ насъ не занималъ и не замѣчалъ, казалось. Но мы теперь не огорчались на это; напротивъ, мы стали смотрѣть на батюшку и ополченца от- части съ какимъ-то тайнымъ страхомъ, отчасти съ благоговѣніемъ, тѣмъ болѣе, вѣроятно, что насъ постоянно гоняли те- перь изъ зальца, куда стали приходить какія-то незнакомыя, но важныя лица, а батюшка съ ополченцемъ теперь что-то долго по вечерамъ читали, писали, о чемъ-то говорили часто шопотомъ, на- глухо запершись въ „кабинетѣ“ . И вотъ этотъ маленькій, жалкій, вѣчно холодный „кабинетъ" и наша зальца съ дырявыми и покосившимися полами вдругъ стали для насъ вмѣстилищемъ чего-то таин- ственнаго, но важнаго и серьезнаго. Въ особенности такое впечатлѣніе укрѣпи- лось въ насъ послѣ того, какъ эту заль- цу и батюшкинъ кабинетъ оклеили но- выми обоями, перебрали въ нихъ полъ и поправили рамы, поставили новыестулья и обили новою матеріей старый нашъ диванъ. Послѣ этого „важные гости“ , какъ называла ихъ Акулина, стали насъ навѣщать еще чаще (это были, болыпею частыо, помѣщики и чиновники, всегда только мужчины), а мы съ матушкой еще укромнѣе забирались въ сиальную и дѣт- скую, и только, благодаря дѣтскому ‘лю- бопытству, мы съ сестренкой знакоми- лись съ происходившимъ въ нашей заль- цѣ черезъ замочныя скважины или по- луотворенныя двери; даиногда батюшка, когда гости расходились, приходилъ къ намъ, веселый и оживленный, бралъ насъ на колѣни, гладилъ ласково по головамъ и что - то весело передавалъ матушкѣ. Матушка грустно улыбалась ему и часто крестила его, и говорила: „Ты, Саша, будь ноосмотрительнѣе... Поосторожнѣе... Боюсь я “ . — Да чего ты боишься?—спрашивалъ, улыбаясь, батюшка. — Я не знаю... такъ ... сердце болитъ. Вотъ, зачѣмъ къ тебѣ сталъ ходить этотъ рыжій поповъ сынъ?.. Дѣдушка говорилъ, нехорошій онъ человѣкъ, и весь родъ ихъ жадный,. да вѣроломный. — Пустяки, голубушка!.. Это вы, женіцины, всегда такъ ... всего боитесь. И меня толъко смущаешь... А теперь не такое время: ты меня должна поддержи- вать... А ты, вотъ, заберешься въ дѣт- скую, ну, тебѣ и кажутся всякіе стра- хи... Ты бы, вотъ, когда-нибудь къ го- стямъ вышла... Что-жъ,мы не люди, что ли?.. Вотъ другія... настоящія дамы! А у насъ закуску ли подать, или чай—все Акулина. — Ну, ты ужь знаешь, что мы всегда были не -такъ, какъ другіе,—отвѣчала матушка. — Ну, отчего-же такъ?.. Чѣмъ же мы