b000002167

3 1 6 КАКЪ ЭТО БЫЛО. — Преподобный... Иду!.. Заботавълю - д яхъ ... Надо итти!.. — Куда идешь, безумецъ?.. Вздохни... Залѣчи хотьязвы старыя... Дай поджить... — Отецъ... залѣчились... Не обезсудь!.. Иду... до.высшихъ предѣловъ!.. И мужичокъ опять умильно смотритъ въ лицо дѣдушки, и кажется намъ, что дѣдушка никакъ не можетъ спокойно вы- держать этого умильнаго взгляда. И вотъ дѣдушка встаетъ, взглядъ его дѣлается суровъ и серьезенъ и онъ стро- го говоритъ: — Филимонъ!.. Пожалѣй меня... Съ меня Богъ взыщетъ за тебя... съменя,— попустителя и помощника!.. — Отецъ... не жалѣй!.. Постучусь еще... Стукъ! Стукъ! Стукъ!.. Аможетъ, Господь дастъ... Вотъ такъ, легонько, отецъ: стукъ, стукъ, стукъ!.. „Кто, спро- сятъ, тамъ?“- Все молъ мы, безсмѣнные, стучнмъ... Все мы... — А который разъ ходишь стучать? — Осьмой, отецъ... Осьмой, ежели до высшихъ предѣловъ... Шесть разовъ эта- номъ гнали... Шесть'—шкуру спущали... — Фшшмонушка, много ли жъ съ тебя останется?.. Пожалѣй!.. Меня, прошу, пожалѣй, мою душу: за что я пособни- чаю твоей мукѣ-погибели?.. Мужичокъ еще разъ умильно улыбнул- ся въ самое лицо дѣдушки и вдругъ бы- стро повалился ему въ ноги. — Преподобный!.. не жалѣй!.. И такъ же быстро поднявшись, онъ нервно и возбужденно задвигалъ и зама- халъ своими сухими, какъ скалки, рука- ми, забѣгалъ пугливо по угламъ мыши- ными глазками и заговорилъ, заговорилъ неудержимо, словно сразу пролилось изъ него дождемъ все, что долго, бережно и опасливо несъ онъ сюда цѣлые дни и цѣ- лые десятки верстъ... Это былъ одинъ, казалось, нескончаемый, напряженный шо- потъ, какъ отдаленный шумъ воды намель- ницѣ, прерываемый какими-то неожидан- ными выкриками, отъ которыхъ трепе- тало наше дѣтское сердце... Я помню, что отъ этого напряженнаго шопота ко- стистаго мужичка у меня голова сжима- лась, какъ въ тискахъ, страшно стучала и билась кровь въ внски до того,что мнѣ хотѣлось разрыдаться и выбѣжать вонъ изъ избы и бѣжать, бѣжать куда-то да- леко отъ этого страшнаго шопота, не- смотря ни на морозъ, ни на глубокіе су- тробы, ни на ночныя выоги, сурово гу- дѣвшія вокругъ нашей избы... И если бы еще хотя на минуту продолжился этотъ ужасный шопотъ, истерзавшій мои нер- вы, я вырвался бы изъ-подъ теплой шубы и, дѣйствительно, убѣжалъ бы, какъ въ горячечномъ бреду. Но „маленькій дѣ- душка“ подошелъ къ намъ и погладилъ задумчиво наши головы. Зачѣмъ? Онъ, казалось, и самъ не замѣчалъ этого. А можетъ быть, онъ невольно хотѣлъ, какъ будто, спросить нашего согласія на что- то. И онъ сказалъ, прерывая мужичка: — Филимонъ!.. Въ послѣдній р азъ ... такъ и быть... Чую, что въ послѣдній р а зъ ... Быть концу!.. Нельзя!.. Надо быть концу!.. Великъ Господь въ своемъ дол- готерпѣніи—точно... но и страшенъ во гнѣвѣ своемъ!.. Мужичокъ просіялъ весь и вдругъ какъ- то сразу прекратилъ свой шопотъ. — 0 чемъ писать?—спросилъ дѣдушка. — Отецъ, пиши всю правду... Говори прямо обо всемъ. Ничего нескрывай... И насъ не милуй: казни Іудину кровь!.. Іудвна кровь надъ народомъ лютовать стала!.. Главное, чтобы по правдѣ, отецъ, обо всемъ... И мужичокъ торжественно поднималъ кверху руки. — Пиши!.. Терпѣли, претерпимъ еще. Не убоюсь ни новой тюрьмы, ни новыхъ кандаловъ... Преподобный, не жалѣй!.. Пиши!.. И долго-долго, въ безмолвной тишинѣ зимней ночи, сквозь тревожный сонъ, ви- дится намъ и костистый мужичокъ, съ своей умилыгой улыбкой и какой-то дѣт- ски-наивной рѣшимостью и вѣрой, освѣ- щающей все его маленькое лицо,—и нашъ „маленькій дѣдушка“, вдругъ сдѣлавшій- ся такимъ серьезнымъ и строгимъ и, съ суровымъ сознаніемъ какого-то великаго долга, истово и неторопливо выводившій на бумагѣ четкія полууставныя буквы... — Пиши, пиши, отецъ!.. Есть прав- да!.. Правда будетъ!..—все ещеслыщит- ся намъ голосъ костистаго мужичка, и чѣмъ дальше слѣдитъ онъ за перомъ дѣ- душки, тѣмъ, кажется, лицо его все свѣ- тлѣетъ больше и больше. Мы почему-то радуемся и за мужичка, и за дѣдушку, но въ то же время насъ томитъ какое-то тайное чувство страха и боязни, потому что кажется намъ, что вотъ сейчасъ войдетъ изъ стряпной поло- вины наша суровая бабка, сердито оки- нетъ подозрительнымъ взглядомъ всѣхъ насъ, „непутныхъ" и „шатущихъ люди- шекъ“ и крикнетъ: