b000002167

3 1 4 КАКЪ ЭТО БЫЛО. воряется дверь и, заволокнутая холод- нымъ паромъ, на порогѣ появляется не- знакомая, высокая, худая фигура: длия- ный овчинный подрясникъ, занесенныйснѣ- гомъ, толстая и высокая, набитая хлоп- ками, скуфья на головѣ, въ рукахъ— длинный посохъ; на спинѣ—подбитый те- лячьею шкурой мѣшокъ; худое, длинное, съ провалившимися щеками, мокрое ли- цо, съ жидкими клочьями сѣдоватой бо- родки, и черные, боязливо бѣгающіе подъ длинными бровями глаза. — Миръ и благословеніе дому ваше- му!—отчетливо выговариваетъ пришедшій, стоя у порога, и не трогается съ мѣста. — Благодарствуемъ, — говоритъ дѣ- душка.—Еуда странствуете?—Маша, при- неси-ка отъ бабки коровашекъ... для странника, молъ. — Непризналъ, отецъ?—спрашиваетъ между тѣмъ странникъ, все еще не от- ходя отъ порога. -— Нѣтъ, нѣтъ... Али знакомы?—го- воритъ дѣдушка, ища очки.—Кто же бу- дете? Странникъ пугливо окидываетъ комна- ту своими черными, пронизывающими на- сквозь, глазами и тихо говоритъ: — Презрѣнный рабъ Божій, рабъ че- ловѣческій... дворовый человѣкъ Але- ксандръ... вѣчный жидовинъ, Агасферъ треклятый... — 0? Александръ!.. Признаю, при- знаю,— говоритъ дѣдушка. — Обогрѣть- ся, переночевать, поди, хочешь; изусталъ чай?.. Мѣсто будетъ... Садись, Александръ, садись, странникъ Божій... — Дозволяешь, отецъ?—все еще спра- шиваетъ странникъ, робко опять озира- ясь кругомъ. — Не бойся, небойся... Входи съ Бо- гомъ, располагайся... И вотъ странникъ медленно и неувѣ- ренно начинаетъ снимать съ себя мѣшокъ и съ тяжелымъ вздохомъ садится на скамыо. — Что жъ, Александръ, али все не нашелъ успокоенія душѣ своей?—спраши- ваетъ дѣдушка. Но странникъ сидитъ молча, опустивъ голову. Потомъ слышно, какъ снова глубокій вздохъ вырывается изъ его груди. ІІо- томъ онъ заговорилъ истово, неторопли- во, опустивъ внизъ глаза, какъ будто стыдясь смотрѣть на насъ. — Прошелъ всѣ предѣлы... вездѣ былъ... всѣ обители посѣтилъ... Былъ на полдняхъ и на полунощь... на знойномъ Аѳонѣ и въ хладныхъ Соловецкихъ оби- теляхъ... Вездѣ, отецъ... Искалъ не- устанно грядущаго града, и нѣтъ пріюта презрѣнному рабу!.. Исхолодалъ, отецъ? изголодалъ... И въ лѣто, и въ зиму* какъ тать, скрываюсь отъ свѣта и бро- жу въ нощи... Прихожу въ грады—и из- гоняютъ, стучусь у обителей—и не при- нимаютъ отверженнаго... Не вижу ни кровныхъ своихъ, ни сродственниковъг ни жены, ни дѣтей, въ неволѣ пребыва- ющихъ... И да будешь проклятъ ты, рабъ- презрѣнный, что возмнилъ о свободѣ и покинулъ кровь свою, и отженился ближ- нихъ своихъ!.. Нѣтъ тебѣ угла въ про- странномъ мірѣ Моемъ и не будетъ успо- коенія душѣ твоей!.. Захочешь возвра- титься въ домъ господина твоего-^и от- рекутся, страха ради іудейска, дѣти твои отъ тебя, и ближніе, и предастъ тебя по- руганію и истязанію господинъ твой... Убоишься вернуться въ неволю — и бу- дешь скитаться, какъ воръ, и пріютъ твой будетъ логовище звѣрей... И вдругъ странникъ съ глухимъ шу- момъ падаетъ на колѣна и начинаетъ мо- литься. Долго слышатся, среди полнаго молчанія, только одни глухіе вздохи стран- ника, да рѣдкія пОкрякиванія дѣдушки.. И матушка, и я, и сестренка давно уже впились глазали въ это худое, словно от- литое изъ бронзы, тусклое и костистое лицо, на которомъ такъ ярко лежали слѣды безконечныхъ скитаній и безмѣр- ной скорби. Странникъ поднялся, выпрямился и все еще не спускалъ глазъ съ образа. По ще- камъ его текли крупныя слезы, между тѣмъ какъ черные глаза блестѣли въ одно и то же время злымъ отчаяніемъ и су- ровою вѣрой. — Отецъ!..—вдругъ заговорилъ онъ, подымая къ образу руку.—Тамъ... тамъ взыщемъ грядущаго града!.. Тамъ един- ственно!.. Тамъ—не отринутъ... — Да, не отчаявайся, Александръ... Богъ тебя поддержитъ, — говоритъ дѣ- душка.—Нѣтъ той слезы, Александръ,. чтобы пролилась тщетно и не была услы- шана у престола Всевышняго!.. И волосъ не упадетъ даромъ съ головы человѣче- ской... Ищи—и всегда обрящешь... Тол- цыте—и отверзятся вратаправды ... Сядь, Александръ, подкрѣпись, чѣмъ Богъ по- слалъ... И странникъ, нѣсколько успокоенный какъ будто, опять садится на лавку: но