b000002167

МОЙ МАЛЕНЬКІЙ ДѢДУШКА И ФИМУШКА. 3 0 5 Прошло всего, кажется, сорокъ лѣтъ, а какое ужъ далекое это время было,— такое далекое, что если бы вы моглипе- ренестись усиленнымъ воображеніемъ на тогдашнюю сельскую улицу, вы увидали бы, какъ нашъ батюшка-попъ, съ боль- ш іім ъ животомъ и сивою бородой, въ ти- хій лѣтній полдень сидитъ на своей за- вальнѣ въ одной, длинной по колѣна, бѣ- лой, безъ пояса, рубахѣ и, сложивъ на этомъ болыномъ животѣ красныя руки, беззвучно хохочетъ вмѣстѣ со всею де- ревенскою улицей — надъ чѣмъ? А надъ моимъ „маленькимъ дѣдушкой“, котораго тутъ же, на этой самой церевенской ули- цѣ, моя толстая, высокая, суровая баб- ка, съ болыними бровями, въ красномъ повойникѣ, съ подоткнутымъ за поясъ подоломъ, бьетъ кочергой по его сухой и костлявой спинѣ, а я вережжу благимъ матомъ, схватившись за ея подолъ и ста- раясь оттащить ее отъ несчастнаго и оробѣвшаго дѣда. Вы увидали бы такъ же, какъ въ тотъ моментъ, когда неожицан- ное для деревенской улицы веселье уже достигало, кажется, наивысшей степени, вдругъ раздается пугливый окрикъ: „го- спода идутъ!“—и все живое, что было на этой улицѣ: и батюшка-попъ въ бѣ- лой рубахѣ, и цѣлая уйма мужицкихъ смѣющихся бородъ, и сама моя суровая бабка, схватившая за что попало меня и дѣда, внезапно и безъ остатка исчезало за заборами и калитками своихъ убогихъ хатъ . Вотъ какое далекое это было вре- мя, когда жили на свѣтѣ близкія мнѣ маленькія и ничтожныя существованія! Да, невозможно мнѣ скрыть, что не- рѣдко случались съ моимъ „маленькимъ дѣдушкой“ эти непріятности, потому что дѣдушка любилъ выпить, а выпивши лю- билъ, прежде всего, цѣлый день денской гулятьпоэтой деревенской улицѣ и, оста- новившись предъ своею хатой, дразнить бабушку своимъ комаринымъ теноркомъ съ притопываніемъ. Ну, да простятся же старой, запуганной и угнетенной сель- ской улицѣ эти невинныя минуты патрі- архальнаго увеселенія, такъ какъ все же не потушили онѣ мои дѣтскія раннія зори и изъ-за нихъ не переставала тлѣться въ ыаленькихъ, ничтожныхъ существова- ніяхъ „искра Божія“ ! И вотъ, когда мой „маленькій дѣдуш- к а “ , являясь мнѣ, переносилъ меня въ это далекое прошлое, мнѣ, прежде все- го, припоминалось одно изъ самыхъ важ- ныхъ событій моей юности, имѣвшее боль- шое значеніе какъ для всей моей жизни, такъ и для жизни близкихъ мнѣ по кро- ви и духу. И это потому, конечно, что самое событіе запечатлѣлось во мнѣ не- разрывно съ образомъ дѣда. Событіе это, въ общемъ, всегда представлялось мнѣ довольно смутнымъ: оно прошло чрезъ мою душу только какими-то отрывочны- ми, но яркими полосами свѣта и оста- вило на ней неизгладимый слѣдъ. ПІелъ мнѣ тогда уже двѣнадцатыйгодъ. Въ началѣ лѣта мы, я и двѣ моихъ се- стры—одна погодка со мной, другая еще грудная—съ матушкой пріѣхали, по обык- новенію, гостить къ дѣдушкѣ изъ горо- да. Пріѣздъ свой мы всегда пригоняли къ престольному празднику въ дѣдушкиномъ селѣ, а затѣмъ оставались гостить на нѣсколько недѣль; я же, другой разъ, оставался одинъ у дѣдушки на цѣлое лѣто. Однажды,—вспоминается мнѣ,—сидѣли мы съ дѣдушкой, какъ и всегда, около хаты, подъ любимою его старою яблоней, которая, перевѣсившись изъ сада чрезъ плетень на проулокъ, осѣняла насъ сво- ею широкою тѣнью и обливала нѣжнымъ своимъ ароматомъ. Здѣсь было любимое прибѣжище дѣдушки—и потому, что онъ въ свободное время, сидя на опрокину- той кадушкѣ, занимался здѣсь сапож- нымъ ремесломъ, и потому, что „бѣгалъ“ сюда отъ ворчливой и хозяйственной баб- ки, которая „не давала ему вздоха“, когда онъ сидѣлъ въ избѣ, и потому, на- конецъ, что былъ онъчеловѣкъ, дѣйстви- тельно, „уличный", какъ обзывала его бабка, — и только на этой деревенской улицѣ, „на людяхъ“, чувствовалъ онъ себя вполнѣ довольнымъ и счастливымъ. Сидитъ, сгорбившись, дѣдъ и тачаетъ какой-нибудь разбитый мужицкій сапогъ, я и сестренка копошимся около него, а матушка, сидя тутъ же на муравѣ, шьетъ и тихонько мурлыкаетъ какой-нибудь „стихъ“. — Ты бы, Настя, про прекрасную мать- пустыню мнѣ спѣла... Люблю,—говоритъ дѣдъ, умильно улыбаясь. — Хорошо, папенька, — говоритъ ма- тушка и тоненькимъ голоскомъ начинаетъ „мать-пустыню“ . Я любилъ слушать, когда пѣла матушка, любилъ, думается мнѣ, по- тому, что она всею душой уходила въ пѣсню; бывало подопретъ голову рукой, сама смотритъ въ невѣдомую даль, а изъ ея болыпихъ темно-карихъ глазъ пото- комъ льются слезы... Отчего она плака- т . ш . 20