b000002167

МОЙ МАЛЕНЬIЙ ДѢДУШКА И ФИМУШКА. отъ ужъ сорокъ дѣтъ прошло, а какъ хорошо Я помню своего дѣ- да. Какая пестрай веренпца раз- нообразныхъ существованій за эти долгіе годы прошла предо мной,—тогор- дыхъ и надменныхъ, стоящихъ на самомъ „верху горы“ ,т о окруженныхъ ореоломъ •славы и почестей, предъ которыми скло- нялись нидъ цѣлыя толпы, то полныхъ величаваго самопожертвованія, останав- лнвавшихъ на себѣ изумленіе всего мі- р а ,—и между тѣмъ никакъ, никакъ не могли они стереть съ глубины души это, такое ничтожное, маленькое существова- ніе... Проходятъ долгіе годы, полные ду- шевныхъ смутъ, и вдругъ изъ-за этой массы пережитыхъ впечатлѣній нѣтъ- нѣтъ и встанетъ предъ тобой это ма- .ленькое существованіе, такое живое, та- кое одушевленное, полное плоти и кро- ви... Да и не одно оно, а непремѣнно вмѣстѣ съ нимъ и еще много такихъма- ленькихъ и ничтожныхъ существованій,— и охватитъ душу тихое упоеніе дѣтской вѣры и любви... Чаще всего дѣдъ является мнѣ, послѣ долгихъ и тяжкихъ душевныхъ смутъ, въ видѣ маленькой-маленькой фигурки, низенькой, худенькой, въ камлотовомъ подрясникѣ, съ жиденькою темно-русою бородкой клинышкомъ, съ сухоіо загорѣ- лою лысиной, около которой выотся остатки кудреватыхъ косичекъ; смотритъ онъ на меня съежившимися маленькими глазками, смотритъ и смѣется,—и я за- смѣюсь... Потомъ онъ непремѣнно вы- нетъ изъ длиннаго кармана кубовый пла- токъ и берестяную табакерку и, будто поддразнивая меня, начнетъ постукивать объ нее костлявыми суставами, а самъ опять подсмѣивается: „Вотъ, Коляка, видишь дьякона-то—какой онъ!.. Хе-хе- хе!.. А, вѣдь, онъ, дьяконъ-то, дѣдуш- ка твой!.. Видалъ ли дьяконбвъ-то? Да гдѣ!.. Развѣ у васъ въ городѣ такіе дьякона-то?.. А у насъ вотъ какъ, Ко- ляка, дьякона-то живутъ, ну-ка!..“ И вдругъ маленькая фигурка въ под- рясникѣ, раскинувъ руки, прямо предъ всею деревенскою улицей начинаетъ слег- ка присѣдать и притоптывать, а тонень- кій-тоненькій тенорокъ, какъ комариный звонокъ, кажется, сейчасъ еще звенитъ у меня около уха: „Какъ подъ яблонькой такой, Иодъ кудрявой зеленой!.. — Хе-хе-хе!.. Вотъ у насъ, Коляка, какъ дьякона-то весело живутъ!.. Коли погостишь у дѣда подольше, такъ я тебѣ еще то ли покажу!.. Хе-хе-хе!—смѣется опять дѣдъ прямо мнѣ въ лицо, и я смѣюсь, и вся бѣлая, вся душистая ябло- ня смѣется вмѣстѣ съ нами, и вся дере- венская улица смѣется. — Онъ тебѣ, дѣдушка-то, еще то ли покажетъ: погости-ка у насъ подольше!— подтверждаетъ деревенская улица. И мнѣ кажется, что мой „маленькій дѣдушка" (я звалъ его такъ въ отличіе отъ „тол- стаго“ дѣдушки — благочиннаго, по ма- тушкѣ),—мнѣ кажется, что онъ дѣйстви- тельно показываетъ мнѣ что-то важное, любовное, веселое: то—мое дѣтство, са- мое раннее, зеленое дѣтство проносится предо мною и, какъ блѣдная зорька, го- нитъ съ души тусклый сумракъ душев- ныхъ смутъ... Но отчегожъ такъ дороги мнѣ эти дѣтскія раннія зори?.. Я разскажу вамъ теперь объ этомъ, потому что въ послѣднее время какъ-то чаще, чѣмъ прежде, сталъ посѣщать ме- ня мой „маленькій дѣдушка“ , приводясъ собой, изъ тьмы позорнаго забвенія, ря- ды такихъ же, какъ онъ, маленькихъ и ничтожныхъ существованій.