b000002167

ВЪ СТАРОМЪ ДОМгБ. 303 не надо прнставать къ нему, иначе... можетъ случиться, что онъ вдругъ „скон- фузится этого своего поведенія“ и стыд- ливо уйдетъ въ себя и даже, какъ бы- вало, возьметъ и неожиданно уѣдетъ. Мы съ дѣтскою чуткостыо уже хорошо ПОШІ- мали его. Знали мы, что ему нужно дать время, чтобы самъ онъ „вошелъ въроль“ . Вотъ, сначала, въ первые два-три дня, усѣвшись съ отцомъ и матерью въ „го- стиной“ , между жарко натопленными пе- чами, попыхивая „Жуковъ“ въ черешне- вые чубуки, безконечно долго и иетороп- ливо поведутся бесѣды. Иногда мы, ре- бята, очень мало понимали, о чемъ гово- рили они, но намъ пріятно было, усѣв- шись въ уголку, смотрѣть на ополченца, на батюшку и матушку, лица которыхъ оживлялись все болыне и болыне и взгляды ихъ становились такими любовными, доб- рыми. Притомъ же, мы знали, что опол- ченецъ будетъ оживляться все болыие съ каждою бесѣдой, что все чаще будетъ онъ закручивать свои длинные усы и вотъ, наконецъ, перейдетъ къ своимъ „севастопольскимъ разсказамъ“ ... Шагъ за шагомъ, день за днемъ разскажетъ онъ весь походъ „нашего1 ополченія: и проводы ополченцевъ съ родины, и встрѣчи ихъ въ попутныхъ городахъ, и ихъ тя- желый путь подъ дождемъ, въ грязи, часто въ изодранныхъ сапогахъ и армя- кахъ, которые расползались раныпе, чѣмъ приходили они къ мѣсту назначенія... А потомъ и Севастополь!... Подвигипростой сѣрой массы, самоотверженіе героевъ и сестеръ милосердія, страданія раненыхъ, скорбь братьевъ, отцовъ и матерей,— все зто вставало передъ нами, какъ жи- вое, и, затаивъ дыханіе, мы не спускали по цѣлымъ часамъ глазъ съ нашего „опол- ченца“, который, совсѣмъ забывъ свою дѣвическую стыдливость, стоялъ передъ нами среди комнаты уже настоящимъ се- вастопольскимъ героемъ, воиномъ, кото- рый вмѣстѣ съ нами снова переживалъ великіе дни великой борьбы за родину... Какъ онъ хорошъ былъ тогда! А умиле- нію окружающихъ не было конца: слу- шать его собирались не только мы, но и всѣ наши сельскіе гости, и матушка вы- зывала даже Акулину изъ кухни, совсѣ- ми ея родными, какіе въ то времягостили у нея, называла ее „Акулинушкой“ и усаживала у двери. Помню особенно хорошо одинъ случай, который произвелъ на насъ сильное вне- чатлѣніе. „Нашъ ополченецъ“ былъ осо- бенно оживленъ, когда робко подошликъ дверямъ „послушать барина“ Акулина съ своей старухой-теткой и старикомъ-отцомъ. — Садитесь, садитесь, старики,—ска- залъ ополченецъ,—послушайте, что я вамъ про вашихъ братьевъ разекажу... Да, вотъ я, баринъ, полвѣка въ деревнѣ про- жилъ, а до этого времени не зналъ, не понималъ, кто такой мой братъ по-Хриетѣ, каковъ таковъ этотъ простой человѣкъ., И только вотъ, какъ за одно съ нимъ прошелъ я, подъ зноемъ и непогодой,. тысячи верстъ, какъ пришлось мнѣ не разъ вмѣстѣ съ нимъ трецетать подъ Божьею грозой, какъ вотъ вмѣстѣ съ нимъ рядомъ валялся и стоналъ я, ране- ный, собираясь умирать за общее дѣло, вотъ когда я понялъ своего брата по Христѣ и узналъ его! И по раскраснѣвшемуся лицу опол- ченца потекли слезы. Онъ быстро отвер- нулся и вышелъ въ другую комнату. И такимъ навсегда запечатлѣлся въ моей душѣ образъ нашего ополченца. Не думаю, чтобы онъ говорилъ тогда именно такими словами, но когда я сталъ уже юношей, вспоминая ополченца, я любилъ вкладывать такія рѣчи въ его уста... А на это, значитъ, имѣлись основанія. Но праздники проходили. Ополченецъ, какъ улитка, забирался въ глушь своей деревни, и снова будничная наша сѣрень- кая жизнь, съ холодомъ зимнихъ вече- ровъ и ночей, вступала въ свои права. Снова отецъ вздыхалъ и охалъ отъ „без- смысленной лямки“ , которую тянулъ безъ вкуса и любви, снова тщетно взывалъ въ Петербургъ объ „осмысленномъ трудѣ“ ..- Попрежнему матушка ежегодно рожала и мучилась въ заботахъ о насъ, попреж- нему то ругалась съ Акулиной, то въ минуты покаяннаго прилива кланялаеь еіі въ поясъ и говорила со слезами на гла- захъ: „Прости меня, Акулинушка, въ сердцахъ это я тебя обидѣла!“ ...И Аку- лина, нопрежнему, тянула свою „крѣпо- стную лямку“ , хотя вовсе не была у насъ крѣпостной... И попрежнему для насъ изъ учебниковъ мелькали „мертвыя буквы“ — и мы безвкуено тянули свою „школьную лямку», такъ какъ и самая школа была мертва и холодна. Крѣпостное право еще въ полной силѣ царило надъ жизныо. Но „великій празд- никъ“, одинъ изъ тѣхъ „праздниковъи, которые вѣнчаютъ собою усилія, муки и надежды цѣлаго ряда поколѣній, былъ уже наканунѣ... Наше поколѣніе роди- лось подъ счастливою звѣздой...