b000002167

3 0 2 КАКЪ ЭТО БЫЛО. щиной беззавѣтно - религіозной, онъ въ тотъ же день, когда насъ распускали изъ училищъ, бралъ библію или евангеліе, садился въ зальдѣ за большой столъ, и мы всѣ охотно усаживались вокругъ него, и дѣти, и матушка, и даже Акулина. Акулнна даже ириноеила съ собой гре- бень, скамейку и мочки льна, и ея вере- тено такъ гармонично всегда жужжало подъ мѣрное и торжественное чтеніе отца. Мы, дѣти, да, вѣроятно, и матушка, и Акулина, далеко не все понимали въ сла- вянскомъ текстѣ божественной книги, а отецъ не считалъ нужнымъ разъяснять намъ, но намъ не было скучно, намъ такъ было отрадно вслушиваться въ мѣрный речитативъ, какъ въ музыку, и еще от- раднѣе чувствовать тотъ миръ и душев- ную теплоту, которую вносили эти книги вмѣстѣ съ собой. Прикорнувъ къ колѣ- нямъ матушки или Акулины, долго, долго всматриваешься въ лица отца, матери и Акулины,—въ эти внезапно преображен- ныя лица,—и почему-то такъ захочется обнять ихъ и цѣловать,—такъ они вдругъ сдѣлались и добры, и красивы, и свѣжи. Наканунѣ праздниковъ наша мирная аудиторія увеличивается: пріѣзжаютъ обы- кновенно родственницы матушки, двоюрод- ныя сестры и тетки, съ ея родины, изъ села; пріѣзжаютъ и къ Акулинѣ кое-кто изъ ея родныхъ, — то сестры-вѣковушки, то братъ, то старичокъ-отецъ. Тогда наши мирныя бесѣды изъ зальды, послѣ чтенія евангелія, уже переходятъ или въ спальную къ матушкѣ, или же въ кухшо, къ Акулинѣ, за теплую болыную печь, и далеко за полночь тянутся простые, без- хитростные разсказы деревенскихъ гостей. ЬІаконецъ, праздникъ нашъ достигаетъ полиаго расцвѣта, когда вмѣстѣ съ ве- селымъ звономъ колоколовъ и цѣлымъ облакомъ пара, — если этотъ праздникъ Рождество,— въ широкоотворенную дверь врывается „нашъ дорогой онолченецъ“ , коренастый, лѣтъ подъ сорокъ мужчина, въ черкесской папахѣ, черномъ полу- шубкѣ и валеныхъ сапогахъ... Нашему дѣтскому восторгу нѣтъ конца!... Едва онъ переступаетъ за порогъ зальцы, едва показывается намъ его широкое, румя- ное, гладко выбритое, съ болыпими уса- ми и широчайшею, но, въ то же время, дѣвически-стыдливою улыбкой лицо,—мы чувствуемъ, что теперь „праздникъ“ на- шей жизни обезпеченъ надолго, что нѣчто новое, такое любовное, свѣжее и бодрое озаритъ наше существованіе... — Вотъ и опять мы!—говоритъ намъ ополченецъ, сіяя на всѣхъ своею стыд- ливою улыбкой и вытирая наскоро заин- дивѣлые усы. Онъ медленно снимаетъ, какъ бы не рѣшаясь еще остаться, свою- папаху, полушубокъ и, наконецъ, остает- ся въ сѣромъ ополченскомъ кафтанѣ съ. болынимъ мѣднымъ крестомъ на груди. — Простите... не утерпѣлъ... по обык- новенію... Скучно одному торчать въ сво- ей деревнюшкѣ!—прибавляетъ онъ, ши- роко, и какъ будто извиняясь, размахи- вая красными руками. — Чтовы это?... Да вы для насъ ... 806 - равно, какъ родной!... Не стыдно ли вамъ такъ говорить?—восклицаетъ матушка. А отецъ уже весь размякъ какъ-то отъ- внутренняго удовольствія и только топ- чется на одномъ мѣстѣ, да повторяетъг „Ну!.. ну!.. полно!..“ Наконецъ, когда, расцѣловавшись трое- кратно съ матерыо и отцомъ, нашъ опол- ченецъ,—этотъ одинокій холостякъ имел- копомѣстный дворянинъ, раненый въ ногу и вернувшійся изъ Севастополя,'—усажи- вается около печки и закуриваетъ длин- ную трубку „Жукова“, какъ вполнѣ „свой человѣкъ “, — является и сама Акулина „поклониться барину“. — Милости просимъ,—говоритъ она.—- Хорошее это дѣло, чтоопять пожаловали, батюшка... — Здравствуй, старая... А что хоро- шаго—другимъ надоѣдать, коли некуда себя дѣвать? — И-и, батюшка, какъ хорошо-то на людяхъ!... Что одинокому?... Къ чужой семьѣ прилѣпишься п то свѣтъ увидишь... — Должно быть, что правда твоя, ста- руха... А подика ты тамъ съ Прошкой опорожни-ка сани, да прибери... — Вынесли, батюшка, все ужь вынес- ли: и поросятъ, и гусей... — Ыу-ну-ну!.. Знай про себя!... Сту- пай съ Богомъ!...—говоритъ ополченецъ и опять весь стыдливо вспыхиваетъ, какъ красная дѣвка. Насъ, дѣтей, ополченецъ старается не замѣчать совсѣмъ и даже бѣгло и бояз- ливо отводитъ глаза, когда они невольно встрѣтятся съ кѣмъ-нибудь изъ насъ. Ііо мы уже знаемъ, что въ ближайшемъ бу- дущемъ ополченецъ весь будетъ „нашъ‘% со всею своею тройкой, съ бубенцами и широкими санями, съ севастопольскими разсказами и Живописнымъ обозрѣнгемъ, за- прятаннымъ до поры гдѣ-нибудь у ку- чера ІІрошки, вплоть... до вырѣзыванія бумажныхъ коньковъ и транспарантовъ. Но только не надо насиловать ополченца,