b000002167

ВЪ СТАРОМЪ ДОМѢ. 301 тихо илачетъ и жива. Я оставляю нароч- но отворенною дверь и бѣгу обратно къ матери и, всхлипывая, захлебываясь сле- .зами, бросаюсь къ ней въ колѣни. — Прочь, прочь съ глазъ моихъ,— кричитъ въ конецъ разобиженная матуш- к а ,—ненавижу я тебя!.. Ступай къ Аку- линѣ, ступай къ отцу... Онъ вамъ по- татчикъ!.. Что вамъ я?.. Вы всѣ сгово- рились уморить меня... Варвары вы, вар- вары!.. Что вы со мной дѣлаете? До чего вы меня довели?.. Какую вы мнѣ жизнь устроили? 0 томъ ли я думала?.. Уйду, уйду отъ васъ къ дѣдушкѣ, пока выме- ня совсѣмъ въ гробъ не загнали... Го- споди, сжалься надо мной! И матушка разражается цѣлымъ по- токомъ совершенно искреннихъ слезъ. Плачетъ она, истерически рыдаю я, над- рывается грудной ребенокъ, за намипла- чутъ сестренки... — Сумасшедшая! Сумасшедшая!—кри- читъ внѣ себя отецъ на матушку.—Что ты дѣлаешь изъ дому-то, изъ семьи?.. Вѣдь, это одинъ адъ кромѣшный... Что ты дѣлаешь?.. Ты меня до петли хочешь довести?.. Мало вы изломали мою жизнь?.. Мало ты ее еще загубила?.. Смерти моей хочешь?.. Дождетесь, дождетесь скоро!.. И я чувствую, какъ голосъ отца дро- житъ и онъ глотаетъ слезы; но, чтобы не выдать предъ нами всей глубины сво- •его волненія, оиъ быстро скрывается въ свой ісабинетъ... А оттуда уже слышится опять прежній вздохъ: „Ахъ, Боже мой, Беже мой! . Когда же и чѣмъ это кон- чится?.. Тамъ — безсмысленная каторга; здѣсь... да что же можетъ и быть здѣсь иное?.. Ахъ, дѣти, дѣти!.. Что же съ ва- ми будетъ?“ ^ ^ Гроза прошла и все мало-по-малу успоко- ивается, смолкаетъ.Какъ-то разомъ насту- паетъ гнетущая тишина,ноя недовѣряю ей. Мое дѣтское сердце еще томятъ тяжелыя предчувствія, и я потихоньку начинаю ос- мотръ: неслышно заглядываю сначала въ спальню къ матери,—оиа еще плачетъ, но уже безъ словъ, безъ причитаній, тихо с к л о ііи в ш и с ь головою надъ засыпающею малюткой-сестренкой; въ глазахъ ея свѣ- тятся уже материнская грустная ласка и любовь, побѣдившія раздраженіе и горечь жизни; потомъ я на цыпочкахъ подхожу къ кабинету отца и въ дверную щель смотрю на его убитое, грустное лицо; но на этомъ лицѣ я уже не замѣчаю ничего зловѣщаго, на немъ видится только одна упорная мысль, что надо, надо какъ-ни- будь жить иначе, не такъ, что такъ жить нельзя... Но какъ?... Я знаю уже, что послѣ этого онъ засядетъ за письменный столъ и будетъ писать какія-то письма къ какимъ-то важнымъ и высокопостав- леннымъ лнцамъ въ столицѣ, прося ихъ дать ему какой-нибудь „осмыслеиный трудъ", увѣряя ихъ, что онъ чувствуетъ въ себѣ и силы, и желаніе отдаться это- му труду (впослѣдствіи я много нашелъ этихъ писемъ въ яіцикѣ отцовскаго пись- меннаго стола, вмѣстѣ съ различными благородными проектами и даже литера- турными статьями и, увы! почти столько же, иногда жесткихъ, иногда доброжелатель- ныхъ, иризнававшнхъ его заслуги и спо- собности, отвѣтовъ съ отказами, сожалѣ- ніями и обѣщаніями). Теперь я только смутно, непосредственнымъ чутьемъ до- гадывался о значеніи этихъ длинныхъ пи- семъ, когда онъ, въ минуты свѣтлаго настроенія, прочитывалъ нѣкоторыя изъ нихъ матери. Наконецъ, я пробирался и на кухшо, незамѣтно для матери, чтобы справиться о существованіи Акулнны, и когда находилъ ее свернувшеюся въ уголку около двери на лавкѣ, совсѣмъ одѣтою и готовою на всякій случай дви- нуться въ путь, но, тѣмъ неменѣе, спав- шею теперь крѣпкимъ сномъ, я успокои- вался и ложился спать, какъ и всѣ, съ тяжелою головой, все еще съ тоской на сердцѣ. И мое маленькое сердце никакъ не хотѣло успокоиться и я вслѣдъ за отцомъ спрашивалъ: „Зачѣмъ же всеэто, зачѣмъ? И что же такое будетъ? Вѣдь, я знаю, что всѣ они, всѣ мы вовсе не злые,чтои мама совсѣмъ незлая,что незлая и Акулина, что и папа не „варваръ“ , что и я вовсе не „извергъ“ , что, напротивъ, я очень люблюмаму... но и Акулину люблю... Вѣдь, бываютъ же дни у насъ, когда всѣмъ такъ хорошо, когда всѣ такъ лю- бятъ другъ друга... Ахъ, еслибъ поско- рѣе праздникъ!“ Съ этою послѣднею мыслыо, усталыіі, измученый, я крѣпко засыпаю, и вотъ мое дѣтское воображеніе уже рисуетъ мнѣ во снѣ мирныя, безмятежныя, доро- гія дѣтскому сердцу картины. Еще задолго до праздниковъ уже на- чинаетъ чувствоваться ихъ приближеніе. Не знаю почему, отецъ всегда принииалъ, во-первыхъ, видъ особойторжественности, строгой и суровой; во-вторыхъ, несмотря на то, что онъ уже былъ заражепъ нѣ- которымъ свободомысліемъ, по крайней мѣрѣ, сравнительно съ матушкой, жен-